Николай Вирта - Собрание сочинений в 4 томах. Том 1. Вечерний звон

Он дошел до того, что, встретив Андрея Андреевича, начал с ним разговор о делах на строительстве чугунки и пригласил в кабак, будто забыл все грубости Козла и явную его ненависть к себе.

Андрей Андреевич охотно согласился гульнуть на чужой счет, а заодно предложил прихватить в компанию Никиту Семеновича. Петр поморщился, но за ямщиком все-таки послал.

Приятели крепко налегли на еду и выпивку. Иван Павлович не успевал таскать водку в чайниках. Под влиянием винных паров Андрей Андреевич и Никита Семенович полезли к Петру целоваться, клялись в вечной дружбе.

Веселились, пили и ели часа четыре; Петр терпеливо сидел с пьянствующими приятелями, говорил им льстивые слова, а когда завел разговор о разделе, и тот и другой вдруг перестали понимать все на свете, отказывались слушать доводы Петра и несли вздор.

Ничего от них не добившись, плюнув с досады и рассчитавшись с лавочником за угощение, выброшенное словно в помойку, Петр ушел из кабака. Приятели, оставшись наедине и допивая водочку, веселились напропалую: ловко они провели волчонка!

Лука Лукич тоже не сидел сложа руки. Правда, он никого не поил и не угощал, ни перед кем не заискивал, но с почтенными людьми вел долгие разговоры о разной премудрости, сводя все к одному: «Нищих плодить миру не к чему, и так их предостаточно…»

Сходка собиралась лениво: кто еще спал после праздничного обеда, другие просто судачили на завалинках у изб. Наконец собрались.

Около волостного правления на бревнах, лет десять гниющих под дождями, и на скамеечках вокруг правленского дома расселись старики и взрослые мужики, имевшие право решать мирские дела. Молодежь и ребятишки жались по сторонам.

На крыльце восседали нахаловцы, чинные, бородатые, в праздничных поддевках, туго перетянутые цветными кушаками, с палками в руках. Тут были братья Туголуковы, рыжие близнецы Акулинины, старик Зорин, толстый и важный Молчанов. Здесь же сидел лавочник Иван Павлович. Поближе к центру круга разместились мужики с Большого порядка.

Лука Лукич пришел на сходку одним из последних и скромно занял место на бревнах рядом с Фролом. Тут же пристроились Андрей Андреевич и Никита Семенович; один с одного бока, другой с другого. Они что-то нашептывали старику.

Петр, Семен и зятья Луки Лукича, окруженные родней, стояли на противоположной стороне круга. Народ разговаривал всяк о своем. Ребятишки баловались около смрадной лужи. Парни втихомолку заигрывали с девушками.

Нахаловские старики медлительно переговаривались, нюхали табак, угощая друг друга, трубно чихали, возбуждая тем смех в передних рядах, хвалили или порицали качество табака, толковали о мирских делах, о погоде, которая «слава тебе, оссподи, кажись, пошла на устой, а дело, сват, оно идет к севу, так что как раз все и приходится…»

Появился сельский староста Данила Наумович. Ради праздника он вырядился особенно старательно: волосы его были намаслены и блистали, блистали новешенькие калоши на сапогах, блистало жирное, вспотевшее от ходьбы лицо.

Голос старосты, окончательно осипший от чрезмерного потребления холодного кваса, служил постоянным предметом издевок. Так случилось и теперь: едва Данила Наумович приблизился к правлению и, сняв шапку, поклонился миру, Никита Семенович заметил:

— Голосок не поставил, Данила?

Все рассмеялись.

— Ты бы, Данила, к докторам подался. Болтают, будто нынче вместо пропитого голоса могут приспособить медную трубку: вставят в горловину — и рыкай вроде дьякона, — сказал Андрей Андреевич.

Снова раздался хохот.

Данила Наумович, привыкший к глумлениям, ушел в правление и вышел с папиросой. Ареф вытащил из правления стол, две табуретки и ушел, ругая всех на чем свет стоит.

Сперва сходка решала разные мирские дела.

Когда с ними было покончено, все замолчали. Мужики ждали, кто из Сторожевых первым начнет разговор о разделе. Лука Лукич помалкивал. Хранил суровое молчание Петр; молчали сгрудившиеся вокруг него зятья.

— Луке-то Лукичу, старики, — крикнул Никита Семенович, — приличнее бы не на бревнах, а на крыльце сидеть… Почему нахаловцы, свои животы выставив, сидят на крыльце ровно тебе тумбы? Чего такого они для мира сделали? А Лука Лукич пострадал за правду.

— Желаем, желаем, — раздались голоса. — Иди, Лука, на почетное место.

— Садись, Лука, серёд нахаловцев, — громко сказал Фрол. — Эй вы там, посторонитесь! По чести и место. И не спорьте со мной.

Мир одобрительно зашумел.

Лука Лукич поднялся, поклонился пароду и перешел на крыльцо. Снова замолчала сходка.

— Стало быть, старики, — начал Данила Наумович, — тут такое дело… Тут дело такое, — прибавил он глубокомысленно, но, ничего больше не придумав, почесал бороду и замолк.

Петр решительно тряхнул головой и вошел в круг.

Богатеи, сидевшие на крыльце, зашевелились. Старик Зорин посмотрел на Петра, словно видя его впервые, и, обратившись к Луке Лукичу, сказал:

— Так что, Лука, внук твой, как нам известно, имеет на тебя обиду. Жалуется твой внук Петька, будто ты притеснения чинишь семейству. Каково, а? Жалуется! — Он хихикнул.

— Именно! — выкрикнул Петр. — Именно обида, Семен Тимофеевич.

Сходка разом зашумела. Андрей Андреевич сорвался с места, подскочил к Петру и громко заговорил, комкая в руках шапку:

— Какая такая обида тебе учинена, а? Ишь ты! Чем изобидел тебя, тихонького да махонького, Лука Лукич? Мир, вы знаете такого человека, кого бы Лука Лукич обидел словом или делом?

— Давай, давай, Андрей, выкладывай! — перекрывая гул толпы, крикнул Никита Семенович. — Дай ему, волчонку, под самые микитки. Эка сказал: Лука обидчик! Да наш Лука, братцы, чище голубого неба, белее самого белого снега. А тут про него такое…

Сходка кричала и волновалась, люди несли всяк свое, ругаясь и перебивая соседей; то там, то здесь вдруг возникал хохот, тучей висели над толпой ругательства. Кто угрожал Петру, кто защищал его.

Данила Наумович терпеливо ждал, когда уляжется шум.

Петр столбом стоял около крыльца, нервно сжимал и разжимал пальцы, глаза его горели. Семен трусливо озирался вокруг. Зятья скучились — между ними шла грызня. Один укорял другого в том, что именно он, а не кто другой выставил на позорище семейство.

Лука Лукич сидел, понурив голову, и вздыхал.

Крики прекратились: надорвав глотки, люди замолчали. Тогда Петр, сдерживая клокотавший гнев, обратился к сходке:

— Мир! — Он поклонился народу. — Обида такая: дед наш Лука Лукич, про него ничего худого и мы не скажем, обещал нам раздел после смерти батюшки нашего, Ивана Лукича. Раз обещал — делай. На том стоим я, брательник мой Семен Иванович и наши зятья. В семействе воли нам нет, а люди мы в летах и вполне можем хозяйствовать сами по себе. Такая наша обида, старички, а ваше суждение для нас будет вроде закона. — Он снова поклонился и отошел в сторону.

Семен, не двинувшись с места и мигая глазами, закричал благим матом:

— Бабы у него вроде как в крепостные времена, старики! Он баб извел на работе, а куда капиталы от той сатанинской работы прячет, то нам неизвестно.

— Бабник! — бросил ему в лицо Андрей Андреевич. — Ты бы на сходку свою бабу привел, дур-рак! Да твоя баба таких, как Лука, четверых сожрет и не подавится.

Встал Лука Лукич.

— Конечно, старики, вы дали прошибку, дозволив моему внуку Петьке первым выскочить на сходке по нашему семейственному делу…

Старики важно закивали головами, как бы сознавая, что вина их действительно велика и Лука Лукич вправе покорить их за допущение такой слабости.

— Верно! — согласился один из Акулининых. — Это наша промашка, Лука. И старосте Данилке надо на носу зарубить — не давать молокососам на сходке верховодить, Эк, чего вздумали, первыми выскакивать!

Лука Лукич продолжал спокойно и уверенно:

— …Петру, Семену и зятьям слово насчет раздела мной дадено. Но, старики, не было еще на нашем селе порядков, чтобы по таким делам мир не имел своего суждения.

Сходка была довольна словами Луки Лукича: он в меру и благоразумно польстил народу. Люди одобрительно зашумели.

— Отцы, никого я в кабаке не подпаивал, чтобы на свою сторону перетянуть, как то делал внук мой Петька…

В толпе послышались неразборчивые крики и смех.

— Да уж, — выскочил Андрей Андреевич, — поторговал наш пузан на этой неделе, братцы! Я сам на Петькины деньги гулял, пропади он пропадом!

Петр прорычал что-то, но голос его затерялся в общем шуме.

— Но это, отцы, — говорил между тем Лука Лукич, — только присказка. Сколько годов я жил, столько годов собирал свое хозяйство! Конечно, оно не в пример вашим, отцы, — он качнул головой в сторону богатеев. — Однако сами знаете, голодом семейство я не морил, в подпаски ребятишек не отдавал, Улусову руки не продавал…