Андрей Упит - Земля зеленая

Долго задерживаться здесь не пришлось. В кухне вдруг поднялся шум, беготня; показалась еще одна барышня с белой наколкой на голове, несшая крепко пахнущий кофейник, и — еще раз Мильда, теперь уже с подносом, на котором стояла гора белых чашек. На перроне заскрипела багажная тележка, послышались возгласы, мимо полузамерзшего окна с одной и с другой стороны пробегали люди. Бривинь едва успел заплатить, как звучно ударил Карклинь. С грохотом подошел поезд. Но внешний шум уже был неразличим, здесь внутри начался сущий базар.

Дверь с стуком распахнулась, порывом сквозняка чуть не опрокинуло букет роз на буфете. Вместе с ветром вкатилась клидзиньская Вилковиене в плюшевой шубе, с пышным лисьим воротником; под мышкой у нее с десяток различных свертков, она волокла за руку меньшую девочку, покрикивала на двух старших. Потом ворвалась толпа клидзиньских горожан, среди них Ванаг заметил и лошадника Рутку. Входили и проезжающие, прежде всего бросали взгляд на часы — поезд здесь стоял пятнадцать минут. Буфет первого класса быстро наполнялся пассажирами, большей частью офицерами. Господина Бривиня оттерли от буфета, все набрасывались на еду с такой жадностью, будто ехали из Риги уже целые сутки и ничего съестного в дороге не видели. Большинство стояли, держа в руках чашки с кофе, потому что столики уже были заняты местными, клидзиньскими. И Рутка сидел, распахнув шубу, выставив напоказ красивый повязанный вокруг шеи шарф и серебряную цепочку на жилете. Полюбоваться можно было и на его ноги в новых серых валенках с блестящими, должно быть, недавно купленными калошами. Он ел булочку с тмином и пил кофе, держал чашку за ручку тремя пальцами, и так далеко отставил два остальных, будто они принадлежали не ему, а кому-то другому. За столом стоял младший брат Рутки, молодой человек, с кожаным чемоданом в руках, дожидаясь, когда старший брат выпьет кофе. Так как здесь только на Бривине была мужицкая шуба с верхом из домотканого сукна и овчинным воротником, Рутка отвернулся и сделал вид, что не замечает его, даже ног в глянцевых калошах не подобрал, чтобы дать пройти. В буфет хлынули все клидзиньские извозчики, двое спорили из-за багажа какого-то пассажира. Шум стоял страшный, помещение буфета первого класса уже не напоминало церковь. У почтаря Бренфельда пассажиры особого рода, — он первым кинулся из буфета, а за ним поспешило два длинноногих господина в полушубках с большими роговыми пуговицами, с ружьями в кожаных чехлах за плечами и с сетчатыми сумками на боку. На том месте, где недавно сидел поручик Малоярославского полка, сейчас восседал какой-то генерал в шинели с крылаткой и красными отворотами, что-то строго заказывал буфетчице: она так стремительно кинулась к своим тарелкам под колпаками, будто никогда в жизни не знала усталости. Из полураскрытой двери выглядывал жандарм, с перекошенным от страха лицом. Проходившему мимо Ванагу послышался звон шпор, можно было подумать, что у старого блюстителя порядка дрожат ноги.

На перроне давка была еще сильнее. Поезд стоял на втором пути. Перед ним выстроились в ряд четыре кондуктора, дальше в темноте, казалось, был пятый, оттуда доносились сердитые выкрики на русском языке. Кондуктора были без пальто, в форменных тужурках и высоких сапогах; судя по их воинственному виду, они были расставлены для того, чтобы отгонять каждого, кто вздумает приблизиться к поезду. Это не имело успеха, десять или пятнадцать напористых пассажиров уже успели прорваться ко второму пути, видно было — никакая сила не удержит их от того, чтобы вломиться в вагон. Проводники ничего не могли поделать, только размахивали руками и кричали: «В задние вагоны! В задние вагоны!» Люди со свертками, корзинами и мешками бежали к хвосту поезда, исчезая в темноте. Только какая-то старуха с большим белым кулем на спине с разбегу попыталась взобраться на подножку вагона тут же напротив станции. Но это был вагон второго класса — кондуктор успел подскочить и с яростными криками оторвать ее от поручней, будто она собиралась поджечь поезд. А из темноты со стороны хвоста неслись уже гневные возгласы: «В передние вагоны! В передние вагоны!» И все четверо кондукторов, махая руками, принялись кричать: «В передние вагоны! В передние вагоны!» Толпа помчалась туда, где в темноте тяжело пыхтел локомотив, — неслись так, будто до отправления оставалось не пятнадцать минут, а только полминуты. Постепенно толпа редела, некоторым все же посчастливилось попасть в хвостовые вагоны; старуха с белым кулем поплелась вдоль состава, охая и призывая на помощь боженьку.

Хозяин Бривиней поспешил отъехать от станции, пока не помчались вскачь клидзиньские извозчики со своими пассажирами, они могли задеть за ось и опрокинуть телегу. Переезд закрыт, три подводы уже стояли у шлагбаума, но Кугениек пропустит только тогда, когда уйдет поезд; на углу будки, покачиваясь, висел зеленый фонарь. В лавке Миезиса еще горел свет, значит, восьми часов еще не было. Светилась и стеклянная дверь аптеки, на полках поблескивали белые фарфоровые банки с синими надписями. Лупаты зажгли лампочку, маленькую и красную, как волчий глаз, при свете ее виднелась седая борода Карла и пухлые руки Иоргиса, штопавшего рукавицы.

Когда скрылись станционные огни, можно было видеть, насколько непроглядна ночь. Тьма так плотно окутала землю и была такая густая, что, казалось, ее можно ощупать, если снять варежки. Серую полосу дороги удавалось разглядеть только перегнувшись с телеги — удивительно, как могла лошадь видеть и шагать так быстро и уверенно. Черный громоздкий остов недостроенной лавки Рийниека можно было бы рассмотреть, но Бривиню это ни к чему, ему все равно, стоит он там или обвалился. Внизу, в старом доме, очень светло — всем известно, что Рийниек привез из Риги великолепную пятнадцатилинейную лампу с белым абажуром. Пусть у него горит хоть пятидесятилинейная, Бривиню до этого нет ни малейшего дела. С горки Рийниека он уставился в ту сторону, где должны находиться Викули. Если взглянуть днем немного влево от них, будет виден ряд кленов вдоль усадебной дороги Межавилков — это так привычно и неопровержимо, что Ванаг странным образом видел их и сейчас, чего никак не могло быть на самом деле. Но ему и не нужно было смотреть. Ведь в конце усадебной дороги Межавилков всегда возвышались деревья Бривиней с широкой кроной старого вяза посредине. А жилой дом прятался за горой в глубине яблоневого сада; но теперь, осенью, когда деревья на берегу Диваи осыпались, выступал наружу угол старого хлева. Только один угол со сползшей вниз соломенной крышей, похожей на сломанное крыло ястреба… Нет, все это глупости и пустое воображение! Ничего отсюда не видно… Если бы на той стороне было светло, то вяз, конечно, нельзя не увидеть. Но теперь ночь, темная осенняя ночь. Густая тьма — хоть глаз выколи…

Телега загремела по дивайскому мосту, — Бривинь даже привскочил, так перепугал его внезапный толчок и грохот. Ну, конечно, темно, как в аду. И холодно — в лицо дул резкий ветер, пробирала мелкая дрожь. Лошадь бежала домой бодро, неприятна была эта быстрая езда, когда спешить все равно незачем. Кто-то ехал навстречу. Пегая Бривиня со звездочкой на лбу была единственная из бривиньских лошадей, которая не любила уступать дорогу даже клидзиньским извозчикам и сворачивала в самый последний момент. Править теперь опасно, лошадь лучше знала дорогу. Бок о бок проехал встречный, чужая лошадь дохнула на Ванага теплым дыханием, оси повозок зацепились, слышно было, как встречная телега со стуком отскочила в сторону. На ней кто-то заворчал, как бы спросонья. Непонятно почему Ванаг вдруг обозлился.

— Чего спишь на большаке? — крикнул он во тьму. — Выспаться можешь и дома! Что?..

Ему показалось, что тот прокричал что-то или собирается крикнуть. Одной рукой подобрал вожжи, придерживая лошадь, а в другой сжал кнут. По встречный промолчал, вероятно, испугался, слышно было, как стегнул коня и уехал рысью.

Ротозей! Господин Бривинь так рассердился, что зубы стучали. Без дела шатаются по дорогам… Но не только поэтому нарастал гнев, примешивалось еще что-то. Ведь и сам он сегодня не очень-то занят делом. Что погнало его из дома? Весь день, как дурной, мыкался. Какой-то учителишка, несчастный курземец, сын батрака из имения, посмел издеваться над ним… даже не предложил папиросы. В буфете первого класса чувствовал себя униженным, словно воровски пробрался в запретное место, где его с трудом терпели и могли вышвырнуть. Сейчас все это поднималось изнутри и душило. Даже жарко стало в тяжелой шубе. Нет, не жарко. Въезжая на Викульскую гору, он чувствовал, как глубоко-глубоко в нем дрожит что-то мелкой, едва ощутимой дрожью, но непрерывной и щемящей…

Теперь он, должно быть, уже на горе: по правую сторону от дороги чернело что-то — очевидно, кузница Викулей. Нет, над кленами Межавилков ничего не видно, даже самих кленов. Темно, непроглядно вокруг… Ванагу как будто легче стало, он глубоко вздохнул. Но ведь еще рано — должно быть, нет и девяти… И холодно, — хотелось где-нибудь погреться и скоротать время…