Степан Васильченко - Мужицкая арифметика

Утерла слезы, вздохнула:

— Как это в песне поется:

Писала листи нiченьками,А печатувала слiзоньками,А пересилала тими буйними вiтроньками…

— Так, печальный?

Молчит невеселый, будто из железа кованный, не глянет, бровью не поведет — твердый, как сталь. Только от многодумного чела словно огнем пышет, да еще чудится: будто потаенно гудит в старой хатенке бунтарь — золотой колокол:

I буде правда на землi…Повинна буть, бо сонце станеI осквернену землю спалить…

[1908–1931 гг.]

Алый вечер

А то еще было так.

Наступал весенний, ароматный вечер накануне храмового праздника. В селе звонили ко всенощной, богомольные бабы зажигали в хатах лампадки, а за церковной оградой готовили громадные котлы под храмовые приношения меда. Напротив церкви, возле школы, кучка школьников, заканчивая субботник, работала в саду и на огороде, одновременно борясь с религиозным настроением, нависшим, казалось, как туман, над селом. Чуть долетит до слуха школьников вечерний звон — и сразу им чудится, что вокруг все меняется: ударит в нос ладаном, зачадят свечи, засмердит попами да кадилами. Даже легкие розовые облачка в небе покажутся теми горшочками, в которых бабы варят мед под храмовые праздники для нищих и попов. Тогда ребята еще усерднее берутся за мотыги и затягивают все хором: «Долой, долой монахов…» Налетит весенний ветерок, стряхнет на головы школьников с дерева вешний цвет, дохнет запахом яблонь — и церковное наваждение мало-помалу развеется. Но вот загудело по селу нечто грозное: «У церкви… к церкви…» И стала надвигаться туча, черная и грязная. Школьники отбросили мотыги и понеслись, взволнованные, к церкви. Весенний ветерок, словно товарищ, вмешался в их компанию, поддавал жару, свистел им в уши: «Смотрите, товарищи, не поддавайтесь!.. Мы им…»

В селе шум, суматоха. Бабы и молодицы, застегиваясь на ходу, наскоро вытирая руки, производили такой шум, что можно было подумать, будто там, под юбками, вместо ног у них, извините, коровьи копыта: даже земля гудела. Все они бежали к церковной ограде. Их останавливали, спрашивая:

— Что там? Что это?

— Чудо! Чудо случилось, приехал к нам на праздник откуда-то безногий калека, играет на струнах из обыкновенной пряжи. Грешники ничего не слышат, а праведники, — те, что праздники чтят, ходят в церковь, подают милостыню и соблюдают посты, — слышат райские звуки.

— У церкви, говорите?

— У церкви.

Бросают ведра, оставляют печи с огнем, бегут.

У церковной ограды собралась толпа. Посреди нее, на возке под полотняным навесом, сидел калека, обложенный до пояса подушками и дерюгами. С виду — молодой, с весенним загаром на румяных щеках, с подбритыми по моде усами. Он действительно неумело держал в руках скрипку и водил как попало смычком по струнам из пряжи. Никаких звуков, разумеется, не было слышно, но мимикой и глазами «святой» старался внушить, что он играет какую-то церковную мелодию.

Тишина стояла мертвая. Люди точно окаменели. Однако большинство недоуменно, украдкой переглядывалось, будто переспрашивая друг друга. Мужчины — те откровенно, «баранами», уставились на калеку и сконфуженно хлопали глазами.

По одну сторону возка стоял, словно на часах, брат калеки — высоченный мужик-бородач, очень похожий лицом на калеку; он то и дело щелкал кнутом, отгоняя детей, точно воробьев от проса. Школьники наседали толпой с такими жадно-пытливыми глазами, что сразу было видно: только допусти этих вандалов поближе — и все чудо сразу пойдет прахом.

А по другую — держала стражу шустрая молодка с красным, по неизвестным причинам, носом. Она информировала православных более обстоятельно. Кидая жадные, хищные взгляды под навес, когда кто-нибудь клал туда кусок полотна, яйца или бросал медяк в расписную глиняную мисочку миргородского изделия, она одновременно вполголоса рассказывала бабам о том, как лишился калека ног.

На молодке была старинная плахта, голова ее была повязана по старому обычаю, однако «обрабатывала» она крестьянские головы не хуже иной языкатой монахини, цитируя даже святое писание: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: перейди отсюда туда — и она перейдет…»

Некоторые крестьяне подходили, посмеиваючись, с веселым блеском в глазах, прислушивались, пожимали плечами, — и глаза их застилались туманом. Вот старый дед с трубкой в руках и под мухой. Он еще не знает, в чем дело, весело подмигивает музыканту, подзадоривает его — громко, на всю площадь:

— Что ж ты играешь так, что и не слыхать тебя? Ты дерни, чтоб аж…

— Тс! Чш!.. гу-гу-гу!.. — зашумело, зашипело, загудело со всех сторон. В него впились отовсюду взгляды, колючие, как осы. Множество рук дергает его за полы, за рукава. Дед отступает, боязливо озирается, тихонько кого-то расспрашивает, и глаза его становятся большими и испуганными… Ему делается почему-то жутко.

Прибежали, запыхавшись, школьники и начали было:

— Что вы их слушаете? Это же шарлатаны. Нужно поглядеть еще, что это за калека… Может, такой, что надо кликнуть милиционера.

Да куда там!

Люди поворачивались к ребятам спинами, и целый дождь медяков демонстративно падал со звоном в мисочку, свидетельствуя одновременно и о вере в святого и о возмущении молодыми безбожниками.

Постояли, послушали.

— Дядя, а почему же не слыхать, что он там играет? — вежливо и лукаво спрашивали они здоровенного бородача.

Тот хмурил брови.

— Которые праведные, — те слышат! — отвечал он и тотчас же подтверждал это делом, подтягивая за молчаливой скрипкой какой-то пасхальный тропарь.

А святой музыкант все продолжал выделывать что-то смычком и пальцами на безгласных струнах и, точно шаман среди дикарей, вращал белками. Наконец некоторые из «праведных жен» принялись платочками утирать глаза. Кругом зашептались: «Услышали, услышали!..» — и захлопали отуманенными глазами. Точно затмение на всех нашло. Стало даже страшно. Ребята стояли, задумавшись, угнетенные сознанием своей беспомощности перед дикой и темной силой. Потом один бойкий школьник решительно мотнул головой и обратился к бородатому часовому:

— Дядя! Вы это слышите, а я — вот что! — И он заиграл пальцами на губах плясовую и пошел вприсядку по пыльному шляху:

Ой, гоп, в самом делеШтаны сшила из кудели…

На одеревеневших лицах мужчин сверкнули улыбки, но женщины зашипели и погасили их. Некоторые крестились и призывали кару небесную на головы ребят: «А, разрази вас гром господень!»

И вдруг что-то глухо прогрохотало, вправду где-то гремел весенний гром, радостный и грозный. Потом, что-то неся с собой, прошумел запыхавшийся медвяной ветерок, такой, мошенник, ароматный и ласковый, что так и тянуло поймать его за бархатистый хвостик. Вслед за ним, тяжело переваливаясь с боку на бок, весь в пыли и соломе, с обрывком железной цепи на шее, грузно мчался с ужасающим ревом, точно кованный из меди, бык. Угрожающе пригибая голову к земле, он двигался прямо на столпившихся возле церковной ограды людей. На ходу он порой словно неуклюже кокетничал своей могучей силой: легонько коснется рогом низкого края соломенной крыши — и с треском в воздух взлетают палки, труха, пыль. Кивнет приветливо головой у какого-нибудь хлева, и от этого приветствия, холодея, замирает душа: целый угол у хлева с грохотом валится на землю в виде глины, кирпича и песка. Этого быка знали в селе — не одного уже он искалечил.

Все живое уносилось от него, как пух. Пронзительный, радостный и испуганный детский визг огласил площадь.

— Бегите! Бык оторвался!

Точно бомба взорвалась. Толпа, — и праведники, и грешники, — все разлетелись, как щепки. На погост, на ограду, на деревья. Вербу, одиноко стоящую над колодцем, до самой верхушки словно усеяло гигантской гусеницей. Кто не успел убежать — тот застыл на месте. Все замерло. Однако переполох на этот раз оказался напрасным.

Страшилище подбежало, глянуло по сторонам красными, пьяными буркалами и в добром расположении духа отправилось дальше своей дорогой, не причинив никому зла. Все, что замерло, стало оживать: смех, гомон, радость.

Бабы уже завели было:

— Видите, это он ради святого человека никого не тронул… Богу так угодно было…

— Погодите, а где же святой? — встревоженно спросил кто-то.

И верно: в полотняной будке калеки не было. Туда-сюда, — нет нигде. Но тут кто-то из школьников взглянул на вербу:

— А это разве не он?

На миг все умолкло. А потом вся толпа внезапно разразилась хохотом:

— Вот тебе и калека! Говорили — безногий, а у него, глядите, вон какие ходули!

Снова взрыв хохота.