Вилис Лацис - Ладейная кукла

«Ах ты, Паула, Паулина… Ах, эти большие, влажные, полные удивления глаза!.. И белые зубы и тонкие пальцы, и кулачок под подбородком… Казимир, понятно, сволочь, но если хоть десятая доля сказанного им правда, то ты, кроткая голубка, сущая чертовка… Ах ты, бедный мой Крист со своим спиннингом и инженерским дипломом…»

Янис приподнял крышку допотопного приемника. Такие напитки бывают только у непьющих! Долго и с интересом изучал он яркие этикетки и наконец выбрал «Лонг Джон». Не потому, что виски предпочитал всему, — а просто наклейка с шотландцем, вскинувшим стакан в руке, казалась сейчас самой привлекательной. В кухне нашел сифон с газированной водой, насыпал на блюдечко кубиков льда.

«Вот так, — произнес он про себя, ставя все на ковер. — Вот так, Янис Церп, бывший рыбак и арестант, за твое возвращение!»

Виски приятно обожгло горло. Потом тепло разлилось по всему телу, будто к голому проводу прикоснулся. И мысли и воспоминания вдруг нахлынули сами собой.

«Нет, нет, только не сегодня». Янис поднялся с ковра и, распахнув окно, стал глотать теплый, пахучий, июньский, вечереющий воздух. Между крупнопанельными домами шли люди, смеялись дети, два подпивших человека на скамеечке выводили «Подмосковные вечера».

С тоской и опаской ожидал Янис этого дня. Все эти месяцы казалось: достаточно вернуться в Ригу — и все изменится. Изменится сразу и само по себе… А вот теперь, стоя у открытого окна, Янис понимал, что само по себе ничто не меняется. Тоска и мечта по Риге осталась там. Жизнь начинается здесь. Завтра он пойдет к Ильзе. Да, завтра же, ничего не откладывая. Встреча эта пугала его. Охотнее всего он бы вообще больше с Ильзой не встречался. Жил бы, словно ее никогда и не бывало, словно никогда они не встречались и не расставались.

Янис вернулся к своему «столу» на ковре и налил виски. «К Ильзе я могу и не ходить, — попытался он убедить себя, выпив, и в то же время понимая, что встретиться придется. Развод, дом, сад… Как Крист скажет… Мне ничего не надо. — Выпив еще, Янис почувствовал, что мысли становятся неудержимыми, как вода в пригоршне. — Если люди могут уходить друг от друга, отделяться, как отрезанный ломоть, — какой прок в вещах? Дом строили для обоих и для детей, если появятся, и диван купили. Ах, если бы теперь не думать обо всем этом — об Ильзе, о доме, о нерасторгнутом браке! Пусть все остается как есть, пусть идет своим путем… Каким путем? Само по себе ничего не происходит. В жизни все так устроено, будто это бег с препятствиями — чтобы труднее было». Очень уж пугают все эти хождения по всяким учреждениям — там все время рядом будет Ильза, так как везде нужна личная подпись — Ильза Церп, Янис Церп, а Ильзу Церп Янис Церп не хочет больше, встречать ни в домоуправлении, ни в ее квартире, нигде… И Ильза этого же хотела тогда, восемнадцать месяцев назад. «Хитро устроено. — Янис вновь плеснул в стакан виски и, чувствуя, как хмелеет, ухмыльнулся. — Перед тем как развести — официально назначенное время для раздумий, после развода — раздел имущества… А мне ничего не надо! — сказал Янис сам себе, и это была чистая правда. — Я хочу начать все заново, без дома, без Ильзы. А что, не имею права?»

Никто не ответил. Тишина в комнате была такая, что ее можно было резать кусками и швырять за окно. Виски понемногу утрачивало свой вкус, и улыбка шотландца на наклейке превратилась в цветное пятно. Когда зазвонил телефон, Янис вскочил и, не выпуская стакана, присел на письменный стол.

— Да, товарищ Церп слушает.

В трубке помолчали.

— Товарищ Церп, простите, что я беспокою в воскресенье.

— Ничего, старик, выкладывай, что там у тебя! Мне сейчас тоскливо без человечьего голоса. Ты не Казимир, часом?

— Казимир?.. Нет. А я вас не потревожил, товарищ Церп?.. Гости… Извините.

Янис отхлебнул глоток.

— Никаких гостей здесь нет. Я один пью, — сказал Янис и позвякал краем стакана о зубы. — Я Церп. С кем имею честь?

— Грундманис… Но сегодня, как я понимаю, это не имеет никакого значения.

— Как это не имеет! Как раз сегодня я вернулся из тюрьмы. Хотя «тюрьма» не совсем верное название… Тебя, Грундманис, судили когда-нибудь?

Грундманис попытался продолжать в том же духе: — Судить не судили, но… Да что с вами, Кристап?

— Не угадал, старик! Меня зовут Янис — я брат Кристапа. Старший. Но время у меня есть, мы могли бы полчасика поболтать…

— Простите…

— Не за что! Грустно мне, что звонят только Кристапу. А я никому не нужен… Всего полтора года здесь не был, а все уже обо мне забыли, будто меня никогда и не было… Ты слушаешь, Грундманис? Ты чувствовал себя когда-нибудь одиноким? Будто бы оборвавшийся якорь в тине. А может, ты бы заглянул ко мне? Нет, давай я к тебе махну на такси… Посидим на полу, а не хочешь разговаривать, так просто так посидим… А, Грундманис?

Грундманиса уже не было. Словно растворился в зеленоватых вечерних сумерках.

Получается, что город очень хорошо обходится без Яниса, и Янис растерялся от этого неожиданного открытия. Люди заняты своими обычными делами — работают, отдыхают, ездят на рыбалку… Какой-то паршивый Казимир ищет Паулу, даже Крист кому-то нужен. Крист — закоренелый книжный червь, который когда-то ничего не знал, кроме своего института и ста рублей, за которыми он приезжал к Янису ежемесячно в последнее воскресенье… Но теперь Янис уже никому не нужен, и Янис передернулся. Примерно так же могло выглядеть, если бы его, Яниса, вдруг не стало, — люди так же спешили бы, ссорились, делали бы все, что они делают сейчас, только уже без Яниса… — Ну нет! — Янис побарабанил пальцами по письменному столу. — Так легко вы от меня не отделаетесь. Это вроде как в боксе, после нокдауна — переведи дух, расслабься, вся схватка еще впереди! — И Янис снял трубку и набрал номер. Делал он это с уверенностью, что вот сейчас-то все изменится. Не может быть, чтобы мир забыл его.

— Пожалуйста, Лауриса Церпа. Говорит его брат, Янис.

В трубке какое-то время было тихо, потом женский голос произнес что-то, хихикнув.

Лаурис учится в физкультурном институте. «Резвые ноги вскружили ему голову… В двадцать лет чемпион республики. Ни одного дня не работал физически — студент, физкультурник…»

— Алло, вы слушаете? Лаурис Церп уехал на соревнования в Болгарию. Хорош брат… во всех газетах написано, а вы будто из «Аполлона» выпали…

Янис собирался было спросить — почему именно из «Аполлона», ведь есть же и другие космические корабли, но в женском смехе слышалось такое довольство, будто кто-то гладил ей грудь, что Янис положил трубку.

В детстве Лаурис был такой трусоватый, что, оставшись один, всегда икал и потом два дня страдал поносом, а теперь вот — извольте-ка: в Болгарию!

Контора рыболовецкого колхоза не отвечала. Янис позвонил диспетчеру. Ответила женщина.

— Там что, ни одного мужика нет? — осведомился Янис.

— …ветер юго-западный — два-три балла. Высота волны — ноль-один метр. Ночью возможны грозы. Видимость хорошая.

— Хватит тебе, голубушка. Я…

— …ноль-один метр. Ночью возможны грозы. Видимость хорошая. Сегодня и завтра ветер юго-западный…

Миллион раз слышанные слова, это же его, Яниса, жизнь, еще совсем недавняя, буднично-привычная и тяжелая, теперь она казалась долгим, сплошным приятным праздником, который кончился так же вдруг, как все кончается на этом свете. И здесь что-то изменилось навсегда — вместо хриплого голоса старого диспетчера записанный на ленту прогноз погоды… Когда привыкнешь — никакой разницы… Янис понимал, что единственный путь для него — возвращаться к своим. Впрячься в работу и все забыть. Разумеется, если его теперь возьмут… Люди-то ничего, люди поймут. Вот только председатель… Просить Янис не пойдет… Хотя нет, не то что просить, а объясниться, если дело к этому пойдет. Янис вернется к своим ребятам, хотя от порта до Ильзиного дома рукой подать. Ильза ты, Ильзочка… А если Ильза вдруг?.. Сердце на миг екнуло и замерло. А если вдруг… Даже испарина на лбу выступила. Он взял с пола бутылку и налил стакан доверху.

…В суде голос Ильзы так изменился, что Янис уже ничему не верил. Ни следа грустной вяловатости, глаза холодные и спокойные, руки, такие трепетные по ночам руки, спокойно скрещены поверх пальто, спокойно держат сумочку… О всем случившемся она говорила таким голосом, словно он, Янис, какой-то колхозник, у которого она покупала на зиму картошку. Он смотрел на нее — ведь ты же меня любила! Сколько раз ты говорила это мне, но я понимал это и без слов, последним олухом надо быть, чтобы не почувствовать это. А теперь? И вдруг сразу все изменилось, все забыто — ничего не было. Почему твои руки такие спокойные и глаза такие холодные? Не может быть, я не верю, что ты четыре года притворялась, чтобы теперь прийти сюда такой, какая ты есть на самом деле… Если бы Ильза сейчас посмотрела мне в глаза, она вспомнила бы все и ей не оставалось ничего другого, как сказать одну правду, и суд оправдал бы Яниса, и они вместе поехали бы домой… Но Ильза смотрит на Яниса, не видя его. Ильза ничего не изображает, она смотрит на Яниса, как на чужого, и надежда, что происходит недоразумение, нечто необъяснимое, невероятное недоразумение, — эта крохотная малость надежды тускнеет и опадает, пока не угасает совсем, — Янис для Ильзы всего лишь незнакомый продавец картошки из далекого колхоза, и судья, спустя какое-то время, чихая и сморкаясь, прочитал по бумаге приговор — два года…