Илья Лавров - Листопад в декабре. Рассказы и миниатюры

Стемнело. Зеленая звезда над сквером шевелила усиками. Смутно виднелись шедшие темные фигуры — маленькая, сутулая и высокая, стройная.

Надины яблони

Когда Андрей Петрович и Верочка пришли с кладбища, комната показалась им холодной и пустой.

Верочка, семнадцатилетняя, худенькая, не снимая пальто, из которого успела вырасти, опустилась на кровать. Андрей Петрович медленно стянул с себя синий плащ, повесил у дверей на гвоздь.

Андрею Петровичу сорок шесть лет. Он уже лысый, и только на затылке остались светлые волосы. На измятом, бледном лице посверкивают очки. К морщинистому лицу никак не подходит еще по-молодому стройная фигура.

Он судорожно потер щеки: не верилось, что навеки ушла Надя, жена.

Андрей Петрович осмотрел комнату и поднял с пола пестрый поясок Нади, бережно повесил на спинку стула. На проволочных плечиках в углу висят ее платья. На вешалке — коричневое пальто, от него еще пахнет духами. На столе лежит голубая расческа, тетрадка с последней ролью из комедии «Свадьба с приданым» и катушка черных ниток с воткнутой иголкой. Как будто вышла хозяйка за хлебом в магазин и вот-вот вернется, примется стряхивать с шапочки дождинки, весело скажет:

— Ну, заждались? Сейчас разогрею, будем обедать. Опять очередь в магазине!

Андрей Петрович глянул на ссутулившуюся Верочку, — она смотрела в пол, ничего не видя, — сел рядом, обнял. Верочка прижалась, закрыла глаза, а он, как маленькую, качал ее, убаюкивал.

— Разденься, — шепнул он.

Верочка не ответила.

Андрей Петрович расстегнул пуговицы на ее пальто. Она с усилием поднялась, и он снял пальто. Верочка опять опустилась на кровать, сбросила сырые туфли, испачканные кладбищенской глиной, и легла. Андрей Петрович укрыл ее, сел рядом. Измученная Верочка сразу уснула.

Темнело. Летели птицы на юг. Грустно было слышать их тревожные крики в темном небе, их посвисты, зовы, шум крыльев. Холодный ветер с гор зацепил под окном за куст газету, яростно трепал, и она, треща, облепила полуголые сучья.

Андрей Петрович тихо поднялся, закурил старую трубку и принялся ходить, не зажигая света. Он ходил и вспоминал Надю.

Вышла она замуж рано. Вскоре у нее родилась Верочка. Муж ее, Милованов, оказался человеком сухим, ревнивым. Он требовал, чтобы Надя бросила сцену и сидела дома. Ему, инженеру, было непонятно, почему театр занимал главное место в ее жизни.

Надя была зеленоглазая, с жесткими прямыми волосами, которые приходилось всегда завивать. У нее была фигура спортсменки.

Встречаясь с Надей, Андрей Петрович начинал неудержимо улыбаться и поправлять галстук и очки. Ей было двадцать пять лет, а ему тридцать шесть. Он приносил ей за кулисы цветы и ничего не говорил.

Однажды в яркий майский полдень Надя встретила его в парке меж серебристых елей. Андрей Петрович был мрачен: в газете разругали его за последнюю роль. Смеясь, Надя сказала:

— Есть такие чудаки: неувязка по работе — им жизнь отвратительна, не хватает зарплаты — жизнь ни к черту, подметку оторвал — на белый свет глаза бы не смотрели. Жизнь коротка, а они бормочут: «Боже, как тянется время!», «Прямо не знаю, как убить время!», «Ну, слава богу, прошел день». Кощунство, Андрюша! Ведь всего лишь неделю назад кончилась война. Ну, что значит твое огорчение рядом с этим? Мир, цветы, птицы!

Андрей Петрович ласково улыбался.

— Большая ты любительница жизни!

— Грешна. Люблю.

— Кого?

Он серьезно и нерешительно смотрел на нее. Она взяла его за борт пиджака.

— Ты, Андрюша, прежде чем поцеловать женщину, начнешь, наверное, уныло решать мировую проблему: «Поцелуй и вселенная», «Поцелуй и его последствия».

Он поправил очки и смущенно полез за трубкой. Тогда она сама зажала его голову в крепкие ладони и поцеловала. А он стоял, разведя руки и держа в одной трубку, а в другой спички.

— Неужели я нужен тебе? — изумился он.

Зеленые ящерицы шмыгали в траве и грелись на белых камнях. Ели разморились под солнцем. На паутины между их лапами нацеплялись капли смолы. Паутины провисали, как янтарные, липкие бусы. В гуще ветвей пискнула, точно мышонок, птаха, по клумбе пламя лилось — красные цветы клонились под ветром. Толстая девочка в голубых трусиках пробежала за бабочкой. Облака были по пояс белым горам.

И все это подарила ему Надя.

Они брели среди лип и груш, густо набитых теплой листвой. Он молчал, она пела «Сулико». Ленточкой с головы привязала к палке отвязавшийся кленок. Молоденький воробышек сорвался с каштана, порхал в траве. Надя поймала, попоила изо рта, подбросила на верхние ветви…

Милованов не дал развода… Андрей Петрович не смог зарегистрироваться с Надей и удочерить Верочку. У нее осталась в метриках фамилия отца. Скоро Милованов переехал в Грозный, где, как он сказал знакомым, «для человека лучше материальная база». Андрей Петрович запомнил восковое, холодное лицо с горбатым носом и ненавидящими глазами.

…Верочка застонала во сне, Андрей Петрович вздрогнул, включил свет и подошел к ней.

Так стали они жить вдвоем.

С утра Верочка уходила в школу, Андрей Петрович — на репетицию, потом встречались и шли в столовую. Вечерами Андрей Петрович был занят в спектаклях, а Верочка, боясь пустой комнаты, сидела у хозяйки и готовила уроки.

Обледеневшие листья, срываясь с каштанов, гремели по сучьям, как жестяные. На юг улетали жирные перепелки. Они летели низко, во тьме ударялись о провода, трепетали на дорогах. Мальчишки собирали их в корзины.

Однажды, придя с репетиции, Андрей Петрович сидел у окна и, поджидая Верочку, читал газету. В дверь постучали, вошел, шелестя плащом, высокий худой мужчина. Андрей Петрович сразу узнал восковое, высохшее лицо и холодные глаза. Не здороваясь и глядя мимо, Милованов сказал:

— Я к вам по делу. Мне сообщили, что Надежда Николаевна умерла.

Он помолчал, расстегивая плащ, потом так же молча спять застегнул.

— Я пришел к выводу, что мой долг забрать к себе дочь. С родным отцом ребенок не сирота.

Андрей Петрович резко повернул голову, но сдержался и тихим, чужим голосом проговорил:

— Девочка отвыкла от вас. Она потеряла мать. Ей легче будет со мной.

— Я не имею никакого морального права доверить своего ребенка вам, — жестко возразил Милованов, — я не знаю, что вы за человек и какой образ жизни ведете. Девочке нужно переменить обстановку.

Их глаза встретились враждебно.

— Как решит сама Верочка, — ответил Андрей Петрович, отвернулся и принялся читать.

В это время вошла Верочка с потертым портфелем в руке. Взглянув на Милованова, она растерялась. Верочка не знала, что ей делать. Глянула быстро на Андрея Петровича, — он ободряюще улыбнулся.

— Что, не узнала отца? — спросил Милованов, с интересом разглядывая дочь. — Ну иди же, поцелуемся.

Верочка покраснела, смущенно подошла. Когда Милованов целовал, губы ее не шевельнулись. У отца рот был обветренный, жесткий, чуть колючий.

— Как живешь?

— Ничего, — тихо ответила Верочка. — Садитесь.

Милованов сел у стола.

— Садись и ты.

Верочка присела на краешек стула. Отец был в плаще, от которого пахло резиной, она — в пальто, с портфелем на коленях.

Верочка умоляюще глянула на Андрея Петровича, но тот облокотился на подоконник, не отрывался от газеты.

Милованов рассказывал, зачем он приехал, а Верочка испуганно смотрела в сторону.

— У меня жена, она славная, добрая, значит, у тебя будет мать, — закончил Милованов. — Согласна?

— Я… не знаю, — пробормотала Верочка, а сама напряженно слушала, как зашуршала газета в руках у Андрея Петровича, как скрипнул стул под ним, как долго чиркал спичкой — не мог прикурить.

— Я не знаю, — уже решительней и торопливей проговорила она, глянула на отца и растерянно прошептала: — Я… подумаю.

— Проводи меня, — поднялся Милованов и, даже не взглянув на Андрея Петровича, вышел. Верочка нерешительно пошла за ним, прижимая к груди портфель.

— Не забывай, что я тебе родной отец, — наставлял Милованов, шагая степенно, — по всем законам и документам ты ничего общего не имеешь с этим человеком. Я высылал деньги на твое воспитание и никогда не отказывался от тебя, так же, как и ты, по всей вероятности, от меня.

Слова эти не нравились Верочке. Но потом отец заговорил теплее о своей близкой старости, о том, что он всегда помнил ее, любил, и ей стало жаль его.

— Пойдем ко мне в гостиницу, ночуй у меня, — ласково предложил Милованов.

— Нет, нет, я не хочу, я домой, — вырвалось у Верочки. — До свиданья!

Готовя уроки, а потом лежа в кровати, она все думала об отце. Ей было стыдно отказать ему, и в то же время она не находила сил расстаться с Андреем Петровичем.