Юрий Лаптев - Следствие не закончено

— Ну и что?

— Сам я, правда, охотник несущественный, но вот племяш у меня проживает — сестры Агриппины Павловны сын — это я вам доложу, растет форменный следопыт!

— Пусть зайдет.

— Спасибо. Хорошее дело вы затеяли…

Ничего не узнав о судьбе Насти, мрачный возвращался Егор домой. Издалека увидав собравшуюся около его избы толпу, удивился и даже обеспокоился. Но тревога оказалась напрасной: это собрались оповещенные Костюнькой Овчинниковым ребята. Столь полному и быстрому сбору помог интерес, который вызывала у всех обитателей Новожиловки личность Егора Головина, особенно после непонятного происшествия с Настей.

Именно поэтому на сбор охотников за волками явились не только большинство новожиловских парней, но и несколько девушек и даже две излишне любознательные старушки, хотя уже им-то в зверобойной бригаде делать было нечего.

— Разрешите доложить, товарищ старшина, что все комсомольцы и беспартийная молодежь единогласно высказываются за полное уничтожение волков в нашем районе. Бригада в сборе, каждый при головном уборе, оружие есть, разрешите список зачесть! — бойко отрапортовал выскочивший навстречу Егору Костюнька Овчинников.

Егор пристально оглядел толпу молодежи, увидел десятки обращенных к нему веселых, разрумянившихся на морозе лиц.

— Да тут, пожалуй, не бригада, а целая дивизия.

— Волков, гляди, не хватит! — задорно выкрикнула Люба Шуракова.

— Зайцами займемся!

— А зайцев не хватит — на галок да на девок выступим, — поддержал шутку Костюнька Овчинников и подмигнул Любе.

— На это вы мастера! — насмешливо фыркнула Люба и искоса взглянула на Егора. Но тот, не слушая словесной перепалки, внимательно оглядывал собравшихся. Заметив двух старушек, стоявших в сторонке и взиравших на него с бесхитростным интересом, Егор усмехнулся, спросил одну из них:

— Видать, и ты, мать, на волков злобишься. Оружие-то у тебя есть?

— У нее, Егор Васильевич, шомполка! — крякнул кто-то из толпы.

— Тульского заводу, не так бьет, как назад отдает! — добавил Костюнька.

Старушка обиженно поджала губы и пошла прочь. За ней засеменила вторая. Их проводили смехом, шутками.

Среди молодежи Егору стало веселее. Он еще раз оглядел собравшихся и вдруг зычно скомандовал:

— Взвод, слу-ушай мою команду… Становись!

Беспорядочная доселе толпа с гомоном и смехом начала выстраиваться в одну шеренгу.

— Смирно!.. Направо равняйсь! — вновь скомандовал Егор и укоризненно покачал головой, видя, как неумело принимается команда. Затем не спеша прошелся вдоль колеблющегося строя, критически оглядывая возбужденные лица, и заговорил строго, бессознательно подражая своему бывшему командиру роты лейтенанту Черных: — Никуда не годится такое построение, товарищи. На врага должно выступить не арифметическое число лиц, а собранное в единый боевой кулак подразделение… Понятно?

— Понятно, — отозвалось сразу несколько голосов.

— Это девчата портят картину! — крикнул Костюнька Овчинников.

— Молчи уж, — сердито напустилась на Костюньку Люба Шуракова. — Сам хорош — стоит, как Евтихий за прилавком.

— Прекратить разговорчики! — Егор, соскучившийся по армии, все больше и больше входил в роль командира. — Повторяю: строй это есть боевой порядок, товарищи…

На улице против избы Егора Головина начал собираться народ. Колхозники с удивлением смотрели на ровно стоящих ребят, на прохаживающегося вдоль шеренги Егора, прислушивались к его словам.

— Так, так, Егор Васильевич! — одобрительно басил громадного роста, белобородый и бровастый старик — колхозный кузнец Кирьянов, чуть ли не половину своей жизни прослуживший в армии. — Поучи этих стригунов уму-разуму, как отец твой Василий Артемьевич Головин учил. Только вот девчат зря в строй допущаешь, от них одна копоть.

14

Ефим Григорьевич вернулся домой только к вечеру. Днем, распаленный обидой, он поехал с Грехаловым в район жаловаться. Однако дорогой, обдуваемый морозным ветерком, остыл и, если бы не Евтихий, наверное, никуда бы не пошел. Но так как Грехалов принял в судьбе Чивилихина живейшее участие и проводил его до самого кабинета секретаря райкома, сворачивать было неудобно, и Ефим Григорьевич, значительно откашлявшись и пригладив ладонью волосы, бочком просунулся в кабинет.

Секретарь райкома Коржев — невысокий, плотный, по-стариковски седой, но по-молодому кудрявый человек — принял Чивилихина радушно. Поднялся навстречу ему из-за стола, обеими руками потряс руку Ефима Григорьевича.

— Давно я собирался повидаться с вами, товарищ Чивилихин, и лично поблагодарить за сына, да все дела, а вернее сказать — заседания. Хоть леи на штаны нашивай, чтоб не протирались. Может, чайку с дорожки?.. Ну, ну, расскажите, как это вы такого героя воспитали, Ефим Григорьевич?..

«Смотри, даже отчество знают», — подумал польщенный таким приемом Чивилихин и, решив пока что не расстраивать приветливого человека жалобой, сказал:

— Не один я растил, а и вы — партия, как говорится, наша.

— Тоже верно, — согласился Коржев. — Жаль, что не все родители так рассуждают. Но ничего, постепенно всех подтянем, Ефим Григорьевич, до вашего уровня… У вас, кроме Сергея Ефимовича, еще детки имеются?

— А как же — дочь Настасья, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения.

— Тоже, наверно, передовая девушка? Активистка?

— Да, уж не знаю, как и обозначить ее, дочь свою, — неопределенно протянул Ефим Григорьевич, а про себя подумал: «Сейчас я тебе расскажу про эту активистку».

Но Коржев предупредил намерение Чивилихина:

— Так и должно быть. Знаете старинную поговорку: яблочко от яблони далеко не падает.

— Вот именно, — поддакнул Ефим Григорьевич, но тут же сообразил, что при таком обороте он, жалуясь на Настю, может уронить в глазах райкомовцев и свое родительское достоинство. Решил еще немного повременить с неприятным разговором.

Вскоре кабинет наполнился людьми. Собиралось бюро райкома с активом по подготовке к весеннему севу. Коржев представлял Ефима Григорьевича всем прибывающим, и все его поздравляли. А толстенький, плешивый и благодушный начальник земотдела сказал:

— Мы с женой, поверите ли, даже позавидовали вам. Родятся же такие дети на утешение родителям!

«Вот это люди — как полагается», — подумал даже разомлевший от приветливых слов Ефим Григорьевич и хотел было уйти, чтобы не мешать. Но Коржев предложил ему остаться послушать сообщения директоров МТС. Ефим Григорьевич согласился и просидел рядом с начальником райземотдела на диване все заседание, длившееся почти три часа. Впрочем, ему не было скучно. Во-первых, льстило, что он присутствует на важном совещании самых ответственных людей района, а во-вторых, он в последнее время считал себя одним из передовых деятелей своего колхоза и то, что говорилось, наматывал себе на ус, чтобы при случае козырнуть у себя в Новожиловке осведомленностью.

Кроме того, пока шло заседание, Ефим Григорьевич выпил шесть стаканов чаю и на крыльцо райкома вышел распарившийся и благодушный. На вопрос Евтихия, удивленного столь долгим пребыванием Чивилихина в кабинете секретаря, ответил скромно:

— Кое-какие текущие мероприятия обсуждали. — И, покосившись на Грехалова, закруглил разговор фразой, понравившейся ему в выступлении Коржева: — Все хотят возглавлять, а ведь надо кому-то и работать. Руками двигать надо, дорогие товарищи!

— Да, да, да, — поспешно согласился Евтихий и пошел вслед за Ефимом Григорьевичем к розвальням. Уже усаживаясь, спросил, как бы между прочим, без интереса: — А как насчет вашего дела? Поговорили?

— Стану я о пустяках разговаривать в таком месте!.. Кто отец Настасье — Коржев или я?

— Безусловно, вы.

— В этом и весь разговор!

Уже подъезжая к Новожиловке, Ефим Григорьевич принял окончательное решение — не наказывать непокорную дочь, а лишь рассудительно, по-отцовски с ней побеседовать. Он был уверен, что Настя утром, боясь его гнева, укрылась где-нибудь у соседей, а сейчас трепетно поджидает его возвращения домой.

Но Ефим Григорьевич ошибся.

Дома его поджидали вдова Антонида и Клавдия Жерехова. Они пришли еще засветло, привели в порядок избу, истопили печь, обиходили корову, а сейчас сидели обе за шитьем и вели неторопливые женские разговоры.

— Кабы Настя меня так понимала, как я ее, — говорила Антонида, подшивая к платью басочку. — А то она, глупая, думает, что я поперек дороги стану, своим подолом счастье ей загорожу.

— Есть, значит, к тому причина, Антонида Петровна, — Клавдия, не поднимая от шитья головы, взглянула на вдову, но, увидав, что та бросила шить и повернулась в ее сторону, вновь прилежно стала накладывать стежки.