Сергей Сергеев-Ценский - Том 9. Преображение России

В то время как поровнялся экипаж царя с тем местом, где стояли братья, поднявшийся на цыпочки Геня и бывший на голову выше впереди стоящих Саша вобрали в себя царя, державшего руку у козырька фуражки, и лицо царицы, несколько наклонившей голову.

Оба эти лица мелькнули перед ними довольно быстро, однако не смешались в их памяти с другими лицами, может быть просто потому, что память инстинктивно экономила место и выталкивала все другие лица тут же, как только они в нее проникали.

И это делалось братьями без всякого сговора и несмотря на то, что при виде царского экипажа они только переглянулись, а угадывая потом кого-либо из министров или из свиты царя, переговаривались громко.

Родзянко, например, поразил их своей мощью, и они не только поглядели друг на друга улыбаясь, но Саша сказал:

— Ого-го! Вот так Родзянко!

А Геня скороговоркой:

— Сразу видно, что председатель Думы!

Узнали по портретам в журналах и Фредерикса, и Горемыкина, и Сазонова, и Сухомлинова… Впрочем, кроме этих четверых, никого больше. А когда кто-то рядом с ними назвал одного из проехавших в машине Палеологом, Геня обратился к нему с коротким вопросом:

— Почему?

Тот ответил так же коротко:

— По моноклю.

И Геня припомнил, что действительно и он как-то и где-то видел портрет французского посла: бритое круглое лицо и монокль в правом глазу.

Проехали, наконец, все машины, и публика начала расходиться. Отправившись, куда им было нужно, Саша и Геня некоторое время шли молча, но вот Саша спросил, наклоняясь:

— Ты хорошо его разглядел?

— Видел, как тебя вижу, — сказал Геня.

— Ну? Как нашел?

— Ничего царственного не заметил. А ты?

— По-моему, не только царственного, а ничего и умного-то, просто умного, как это все понимают, нет! — горячо вдруг заговорил Саша. — Самый обыкновенный пехотный капитан! Не гвардейский, хотя он, кажется, в гвардейской форме… Ты не заметил, в какой?

— Не обратил внимания… А погоны у него полковничьи: две полоски, без звездочек, только с вензелем… А ты говоришь: капитан, — сказал Геня.

— Мало ли что полковник, да не похож на полковника, вот! Не похож, и все! Выходит, стало быть, что на всех полковниках есть какой-то свой отпечаток, а на капитанах свой… Капитан, притом не гвардейский, — пехотный… Вот так штука! Я даже не ожидал!

Геня заметил, что у брата действительно какой-то обескураженный вид. Он даже приостановился, что было у него признаком волнения, и Геня спросил, поглядев ему в глаза и тоже остановившись:

— А чего же ты ожидал?

— Чего?.. Я все-таки думал, признаться, что не может этого быть, чтобы он на первый взгляд мой показался мне до такой степени ничтожен! Я игроков в карты наблюдал, и знаешь, кому везет и кому не везет?

— Никогда над этим не думал, — несколько даже смутился Геня, так как не знал за своим братом способности наблюдать так прилежно карточных игроков, как он, в силу своих занятий биологией, наблюдал муравьев, ос или головастиков. — Интересно, кому же везет?

— Везет умным, а не везет глупым, причем большого ума при игре в карты, как тебе известно, не требуется.

— Ты что-то такое не так, Саша, произвольный вывод сделал, — усомнился Геня и пошел было дальше, но Саша удержал его, взяв за плечо.

— Постой, — сказал он возбужденно, — на ходу неловко, а мне самому это надо сформулировать, готового у меня нет. Некрасову, поэту, везло в карточной игре? Везло, я читал.

— А он не того, между прочим? — усомнился в этом Геня и перебрал пальцами.

— Нет, не «того», я в этом уверен, а действительно везло, потому что был умен, а глупому ни в карточной игре не может везти, ни даже в царении, хотя бы у него и были какие угодно умные министры, — вот моя мысль. Петру Великому везло? Говори, везло или нет?

— До известной степени, конечно, везло.

— Очень везло, потому что был очень умен… Ты понимаешь, о чем я говорю? Об удаче!

— То есть, если, например, перевести эту материю на охоту, то…

— То «на ловца и зверь бежит», — очень живо закончил Саша. — Умный охотник, то есть хорошо знающий, куда и за кем он идет, непременно придет с дичью, а другой только зря проходит… Знаешь ли, я в чем убедился сейчас?

— Ну? В чем ты так сразу мог убедиться?

— Не выиграем мы этой войны, — вот в чем!

— К этому выводу можно прийти и другим путем, — заметил Геня, — путем обыкновенной логики на основании статистических данных и тому подобного.

— Можно и так, конечно, — согласился с ним Саша, — только это путь, хотя и верный, но все-таки довольно долгий, а непосредственное впечатление от лика царя страны — это тоже очень может быть точно, хотя и не совсем научно… Нет, ничего путного у такого царишки быть не может!

— А может, он просто устал тут у нас, в Москве? — попробовал, как юрист, найти для царя оправдательный мотив Геня, но Саша отозвался на это желчно:

— Ума не видно, при чем тут усталость? Усталый-то, брат, бывает сплошь да рядом гораздо умнее на вид, чем бодрый. Усталость бывает иногда от чего? От того, что человек много думал над чем-нибудь. А если думал, значит, шевелил мозгами как следует, и это непременно, брат, отразится в глазах. А это чучело в военной форме, видно, даже и не в состоянии, черт его дери, ни о чем думать! А по своему сану должен быть умен, как сам сатана.

— А может, он про себя радуется, что цел и невредим из Москвы уезжает? — улыбаясь и двинувшись вперед, весело сказал Геня, но Саша, хотя и пошел тоже в ногу с братом, остался сосредоточенным, как и прежде, и только буркнул:

— Напрасно радуется!

— Ну, все-таки… Жить всякому хочется. И лучше быть живой собачонкой, чем дохлым львом.

— Мне кажется, что войны этой он все-таки не переживет, хотя царствовать ему почему-то удалось довольно долго.

— Что-то очень много тебе кажется, — буркнул теперь уже Геня, а Саша, продолжая додумывать про себя, что ему показалось, проговорил тоже не вполне отчетливо:

— Что дурака в Москве не нашлось, чтобы его истребить, — это только умно, по-моему. Гораздо глупее было бы, если бы нашлось. Тогда на его месте, может быть, уселся кто-нибудь поумнее, что вышло бы в общем гораздо хуже!

В это время какой-то тоненький юноша в студенческой фуражке и с совершенно растерянным, чем-то очень убитым, почти плачущим, худым, длинным, бледным лицом, выйдя в переулке им навстречу, остановился и почти пролепетал очень невнятно:

— Простите, ведь вы — Невредимовы?

— Да. А вы, кажется, Худолей? — спросил Геня, присмотревшись.

— Худолей, да… Мы из одной гимназии. Вот ужас, обокрали!

— Кого обокрали?

— Меня! Сейчас!.. Я только что приехал, и вот!

Володя Худолей сунул дрожащую тонкую руку в карман своих еще гимназических, серых, пузырящихся на коленях брюк, как будто надеясь все-таки найти, что у него украли, и, наконец, не выдержал: у него задрожал подбородок, и на глазах показались крупные слезы.

— Где же украли? — спросил Саша.

— Много украли? — спросил Геня.

— Здесь! — ответил он Саше. — Все, что было! — ответил он Гене.

— Все? Зачем же вы взяли с собой все? — пусто спросил Геня.

— А где же мне было спрятать? В номере?.. Я боялся, что там украдут, а у меня здесь… Здесь! — и он кивнул головой в ту сторону, откуда шли и Геня с Сашей.

— Вам не нужно было ходить в толпу, — заметил Саша.

— Теперь я тоже знаю, что не нужно было! — выкрикнул Володя. — Задним умом и я крепок!.. Во-от не повезло как! Вот не повезло!.. И надо же было, чтобы так. Чтобы черт его знает зачем царь сюда приехал как раз, когда я приехал!..

— Должно быть, не одного вас обчистили в эти дни, а очень многих, — сказал Геня, сам проверяя в боковом кармане тужурки, цел ли там его тощий кошелек (хозяйство вел он, а не Саша).

Кошелек был на месте, и он уже спокойнее слушал, как продолжал исступленно выкрикивать Володя Худолей:

— Что же мне теперь делать, скажите? Куда же мне теперь? Ни денег, ни билета!.. Дал отец выигрышный билет, чтобы я его здесь продал, — единственное, что у него было, мне дал, — и вот… украли!

— Обратитесь в землячество наше — немного вас подкрепят, — посоветовал Саша.

— Заявите, конечно, в полицию, если помните номер билета, — посоветовал Геня.

— Не помню! — трагически вскрикнул Володя. — Даже не посмотрел, какой именно номер!.. Эх, я-я! — и он раза три подряд ударил себя кулаком по лбу.

— Должно быть, не одни наши московские жулики работали, а целый поезд петербургских явился, — высказал внезапно мелькнувшую догадку свою Геня, юрист.

— Это несомненно так и должно было быть, — подтвердил эту догадку Саша, биолог.

— Так что же мне делать-то, господа? Что же мне делать? — почти прорыдал Володя.