Андрей Упит - Земля зеленая

— И нажился этот Вилков, — стал рассуждать Ванаг. — Десяти лет не будет, как пришел с котомкой из Литвы, а нынче гляди: двухэтажный дом, в лавке три приказчика, сам за кассой сидит; оптовый склад: требуй, чего хочешь, — все есть; все мелкие лавочники у него берут. Семена — какие душе угодно, немецкие плуги[13] обещает; на четырех лошадях да еще на баржах товар из Риги гонят. У него и шуба с бобровым воротником.

— Шубу-то эту мы ему сшили, — рассмеялся Прейман своим «малым» смехом.

В этом смешке владелец Бривиней почуял зависть бедняка-ремесленника к богачу и счел себя оскорбленным.

— А что же, если и вы? Ты можешь сшить себе такую? Может твоя жена ездить каждое лето в Кемери?[14] Ну вот, чего же говорить! Когда есть покупатель, должен быть и продавец. За лошадью в Литву сам не поедешь — ее тебе Рутка приведет. У Матисона получишь самые лучшие швейцарские косы. Табак, сахар, московскую муку возьмешь у Вилкова. Ну, а бабам коробейник Лейпка принесет. Это такой народец — торговать умеет, мужикам оно не дается.

Он говорил так убедительно, что Прейман задумался и ответил не сразу, да и то неуверенно:

— Начали и среди мужиков появляться такие. Вот тот же Миезис. Раньше бродил со своей кельней по Айзлакстской волости, а теперь на станции лавку держит.

— Ерунда это, а не лавка! — сердито оборвал его хозяин Бривиней. — Нашелся тоже лавочник! Что у него есть в этой спичечной лавчонке? Я к нему не ходил и ходить не буду. Нынче еще в Клидзине Васерман смеялся: «Скажи Миезису, чтобы кельню не промотал, на будущий год придется в город идти, новую покупать».

Все усиливающийся грохот прервал беседу. Навстречу со станции неслись четыре легковых извозчика с пассажирами и кладью. Лошади слабосильные, костлявые, лохматые, упряжь рваная, на живую нитку кое-как зачиненная и едва наброшенная. У переднего сивого отвязалась узда и хлестала по ногам, задний вороной — хромой, дуга на нем так шаталась, что казалось, вот-вот свалится. К кузовам приделаны крылья, чтобы грязь с колес не брызгала. Возчики, примостившись сбоку на передках, дергали вожжами, понукали, щелкали кнутами, один даже встал на ноги и, подавшись вперед, хлестал лошадь концами вожжей. Неслись так, точно в Клидзине пожар, а они тушить спешат. Подпрыгивали узлы и свертки, подпрыгивали и пассажиры, держась за грядки. Машка, заранее свернувшая на самый край дороги, шагала тихо, прижав уши, но когда лошади проносились мимо, тянулась укусить. Сердился и ее хозяин, — серое облако пыли кучилось по дороге до самой станции, ельник по правую сторону стал совсем серым, из-за пыли и запаха дегтя нечем было дышать.

— Черти этакие! Едут, словно вся дорога для них одних. А ты, как шут какой, плетись сторонкой.

— Сами виноваты! — осмелился возразить шорник. — Будь у меня лошадь, я бы им свернул! Кнутом бы по глазам! Разве не известно право ездока — одна половина дороги тебе, другая — мне! От этого волостного старшины Рийниека никакого толку. Разве это порядок: дорогу разбивают, мосты ломают, а чинить должна волость.

Бривинь засопел.

— Рийниек… От этого Волосатого никогда толку не было…

Видно, разговор задел Ванага за живое, и Прейман, обернувшись, ждал, что еще скажет хозяин Бривиней, так как беседа о Рийниеке никогда не бывала краткой. Но на этот раз Ванаг, насупившись, молчал. А между тем они приближались к станции, в поле зрения все время появлялось что-то новое.

Вниз по реке от косогора до ельника по обе стороны дороги лежали поля почтмейстера Бренфельда. Только небольшой участок земли засажен картофелем, все остальное засеяно овсом, будет что насыпать в ясли десяти почтовым рысакам. Навозу в его конюшнях всегда хватает, поэтому поле зеленело, словно дерн, и ветер гнал по нему мелкую зыбь.

Наискось от ельника, доходившего до большака, на широкой поляне свалены завезенные еще зимой бревна и осиновые чурки для резки кровельных дранок, за красными штабелями кирпичей поднимались груды гравия и щебня, а двое мальчишек все еще подвозили с реки булыжник и куски известняка. Фабрикант Грейнер, владелец Айзлакстского стекольного завода, что неподалеку от дивайских Бривиней, строил здесь дом.

С косогора страшно повалил дым, должно быть, кто-то из станционных пурников[15] вырыл яму и обжигал известь на постройку домишка. У подошвы Сердце-горы плиты размытого Диваей известняка слоистее и хуже тех, что ломали в имении у Даугавы, но и они годились в дело.

По обе стороны дороги лежало еще три-четыре кучи нетолстых бревен, гравия и расколотых пополам кирпичей. Бривинь кивнул:

— Город строится.

Прейман раскатисто рассмеялся.

— Хутор нищих строится! Но знаю, чего помещик смотрит: подпустил этих лачужников к самому большаку, — ведь все мимо ездят, это всем на смех.

— Разве это лачужники? — подтрунивал Ванаг. — Чем не собственники, у них пожизненная аренда, кунтрак на девяносто девять лет. А Зиверсу лишь бы деньги! Кто еще будет платить ему по пятнадцати рублей за пурвиету!

— Ну и земля, — как в саду! Годами ее удобряли навозом из конюшен Бремнеля!

— Тут парники только можно разбить, вот и все. С одной пурвиеты человек не проживет. Кто знает какое-нибудь ремесло, может, и продержится, а другие вшей станут кормить, с голоду подохнут.

Первым выстроил домик у дороги со стороны реки сапожник Грин. Хоть, правда, трудно было назвать домом это строение, длиной в полторы железнодорожных шпалы, с крышей из обрывков кровельного толя, с содранной неизвестно откуда жестяной трубой, вместо кирпичной. В маленьком окне красовался новый сапог, и над косяком двери на неструганой доске синей краской было намалевано некое подобие сапога. Домишко стоял так близко от дороги, что слякоть в дождливую погоду стекала по отлогой насыпи до самого порога.

— Если кто из клидзиньских извозчиков заденет концом оси, весь дворец с обоими сапогами развалится, — сказал Ванаг.

Прейман открыл было рот для «большого» смеха, но вовремя сдержался. За открытой дверью у низкого столика, заваленного инструментами, сидел Грин. Тщедушный и серенький, повязанный передником, он держал на коленях плоский камень и сердито колотил молотком по куску подошвенной кожи.

На той же стороне стоял и старый, но чистенький дом доктора, выкрашенный в серый цвет, у него были белые оконные переплеты и обвитая плющом веранда со стеклянной дверью. По другую сторону дороги торчала поросшая зеленым мхом соломенная крыша корчмы Рауды, — точь-в-точь загнанная лошадь с выгнутой спиной. Оконце в четыре звена покосилось, ставня висела на одной петле. За соломенным навесом — лужайка с березами, ветви которых свисали так низко, что казалось, рукой достать. От давно не чищенного пруда шел гнилой запах ила, в замусоренной воде плескались три утки, четвертая вместе со стайкой желтых утят и величавый синегрудый селезень лежали на траве.

У изгрызенной коновязи понуро стояла гнедая лошаденка. Дуга опрокинулась на шею, потник свалился под ноги. Прейман подтолкнул Ванага:

— Вилинь опять выпивает, — и совсем было развеселился, когда кобыла свернула к корчме, а хозяин ей не препятствовал. — Не мешало бы и сойти, — заискивающе сказал Прейман, — моя нога, этакая дрянь, совсем затекла.

Но тут же глубоко разочаровался: Ванаг слез, а мастеру передал вожжи.

— Ты посиди, — сказал он, — я только занесу Рауде покупки, утром просил завезти.

Он вытащил из-под мешка тюки и зашел в корчму, сильно нагнувшись, чтобы не стукнуться о притолоку головой. Дверь пронзительно заскрипела, цепляясь опустившимся углом за выщербленный порог.

Прейман выхватил изо рта трубку и выбил о грядку телеги с такой злобой, что трубка выдержала лишь благодаря своей необычайной крепости. Снова набив ее доверху табаком, чиркнул спичку, другую — и только от третьей прикурил, да и то с трудом: телега дергалась, — кобыла тянулась поздороваться с понурым гнедым.

— Тпрру! — выдавил сквозь крепко сжатые губы разгневанный шорник, не бросая спички, обжигавшей ему пальцы. Схватив обеими руками одну вожжу и опершись здоровой ногой о телегу, рванул так, что конец трубки затрещал в больших желтых зубах. — Проклятая скотина! Минуты спокойно не постоит. Проучить бы тебя кнутом!

Кобыла покосилась назад и тряхнула гривой, очевидно, недовольная тем, что какие-то подобранные на дороге седоки начинают распоряжаться, да еще кнутом угрожают. Но кнута шорник не взял: у этих откормленных такая тонкая кожа, рубец до вечера будет виден. И нельзя было также поручиться, что Бривинь не смотрит в окно. Вдруг шорник сделал равнодушное лицо: мимо, со станции, шел Звирбул, бобыль из усадьбы Гаранчи.

— Я тут просто так, сижу и поджидаю. Мы вместе с господином Бривинем приехали, он занес покупки Рауде, сейчас выйдет.