Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Лаура просилась в цех — там работали ребята немногим старше ее. Но Павел Кордин сказал, что заводу нужна техническая информация, это очень важно для победы, и Лаура осталась в приемной.
Лаура носилась по заводу с бумагами, с распоряжениями. Ей казалось, что, если все будет делаться быстрее, будет больше танков, и мы скорее победим фашистов. Она не могла сидеть без дела. Прикрыв платком клавиши пишущей машинки, она училась печатать вслепую. Марья Степановна учила:
— Не так… Отвернись и печатай… По схеме печатай… Следи за пальцами…
И помогала нарисовать схему для пальцев — каким в какую клавишу бить. Лаура радовалась, что держит в памяти расположение букв.
Однажды генерал, проходя мимо нее, положил на столик лакированную книжицу:
— Читай приключения… А то ты свихнешься на этих модулях… И языка не выучишь…
Генерала боялись все. Лауре казалось, что даже дядя Павел опасается его. О генерале старались не говорить, а если говорили, то шепотом. Пятнадцатилетний сын его работал в инструментальном цеху и жил в общежитии. Жену свою генерал держал в Москве, не пуская на завод. Все знали, что генерал беспощаден и жесток. Лаура видела взрослых людей, которые плакали: генерал грозил их уволить, и все верили, что угроза эта его не пуста. Когда он появлялся — все вставали, а он делал вид, что не замечает. Не вставала только Лаура. Как-то генерал, когда в приемной находилось много людей и все вытянулись, ожидая пока он пройдет, подошел к сидящей Лауре и потрепал ее по голове. С тех пор ей казалось, что замечал он только ее. И вот он принес книжку. Это было совсем не похоже на грозного генерала. Лауре генерал нравился.
Марья Степановна подсовывала ей бутерброд, и Лаура съедала его за работой, не замечая, машинально. Она постоянно хотела есть и спать, но не понимала своего состояния. Иногда дядя Павел говорил, что предстоит ночная работа, и ей надо бы часок вздремнуть, набраться сил. Она падала на диван и засыпала вмиг. И потом ссорилась с Марьей Степановной, если она не будила ее через этот самый часок.
— Я выполняю приказ главного инженера, — сухо говорила Марья Степановна.
Книжка, подложенная генералом, была написана Агатой Кристи и рассказывала о тайне двенадцати убийств.
На заводе примерно раз в две-три недели стал появляться странный человек, с которым даже генерал был мягок. Он появлялся, исчезал и появлялся вновь всегда в сопровождении охраны. Охрана оставалась внизу, а человека этого пускали даже на третий этаж. Где он живет, Лаура не знала и поразилась, узнав (Марья Степановна проговорилась), что он — враг народа, и его привозят на завод прямо из тюрьмы.
— Как же ему доверяют? — не утерпела она спросить.
— Детка, — тихо сказала Марья Степановна, — никогда не задавай вопросов, которые не касаются тебя лично.
Это был Баранов, бывший директор Евдокимовского металлургического завода. Павел Кордин, разумеется, не говорил Лауре, что Баранова из лагеря перевели перед войной в шарашку. Павел Кордин не хотел даже объяснять Лауре, что такое шарашка, он уставал от одной только мысли, что надо объяснять это.
Иногда Баранов оставался в кабинете Павла Кордина по нескольку дней. Он спал на его кожаном диване. Дядя Павел всегда радовался его появлению, и в сердце Лауры колотилось непреодолимое желание спросить этого странного гостя об отце. Вопрос, как она это понимала, касался ее лично. Значит, можно спросить! Когда она думала о Баранове, ей почему-то казалось, что там, откуда его привозят, находится и ее отец, о котором мама запрещала говорить и даже думать. Но с Барановым никто не заговаривал. Не решалась заговорить с ним и Лаура. Она решилась только спросить о нем дядю Павла.
Павел Кордин сказал ей:
— Николай Степанович хороший специалист. Я с ним когда-то работал… Еще до того, как он оказался врагом народа… Теперь война, и многие, скажем, враги, просят использовать их знания для победы… И потом — люди осознают свою вину и хотят исправить ее…
Когда бригада мальчика Феди Калашникова выполнила план взрослой бригады, генерал приказал наградить ребят — каждому по банке ананасного компота. Лауре тоже полагалась банка.
Лаура выступала на торжестве:
— Я горжусь вами, я завидую вам.
А Павел Кордин смотрел на этих детишек и думал о миллионах взрослых людей, способных делать танки, но отторгнутых от жизни упрямой, безрассудной жестокостью Кобы. Слабые дети управляли тяжелыми станками, делали адскую работу и по-детски радовались сладкой банке американских вареных ананасов. Они радовались горделиво, поскольку само слово «ананас» было незнакомым, и что это такое — не знал никто…
114
Доктор Лапидус была старшим лейтенантом, и чин этот пристал к ней с самого начала. В капитаны ее не производили.
Произвели ее, когда начальник штаба дивизии подполковник Глухарев потребовал списки личного состава медсанбата и спросил у майора Бурды:
— Почему не капитан?
— Не представляли, — ответил немолодой доктор Бурда. — Она у нас недавно. Была в полку. А там было не до этого.
— Странно, — сказал Глухарев. — Хороший врач?
— Двенадцать полостных операций. Удачно.
— Хирург?
— Педиатр.
— Это еще что?
— Детский врач, — пояснил Бурда.
— Что же она — детей здесь лечит?
— Нет, конечно. Здесь все становятся к столу. И она стала.
— Как же вы доверяете? — проворчал Глухарев.
Доктор Бурда присматривался к начальству. Начальник штаба был резок. Бурда не знал, как ответить.
— А куда деваться, товарищ подполковник? — неопределенно сказал он.
— Вы бы еще гинекологов пустили солдат лечить…
— Лечат, — успокоил его Бурда. — Из шести наших врачей — только один хирург. Я.
— И все оперируют?
— Куда деваться…
— Вы это «куда деваться» оставьте.
— Слушаюсь. Медсанбат комплектовали наскоро.
Катерина Дементьевна Лапидус узнала о гибели отца из лекции, которую читал для офицерского состава второго эшелона Петр Марущенко. Он приводил примеры, как весь народ всколыхнулся против злейшего врага человечества — немецко-фашистских захватчиков.
Петька был уже лысоват и, наверное, пил водку. Катерина Дементьевна смотрела на людей как врач. Ей хотелось почему-то всегда поставить диагноз: чем болен. Она считала, что все чем-нибудь больны.
Ненависти к Петьке она не испытывала никогда. Вообще это чувство было ей не свойственно. Петька
