Гуманитарный бум - Леонид Евгеньевич Бежин

Женя. — Я бросила в Ленинграде отца, а он мучается…

Вязников посмотрел на нее, как бы спрашивая, зачем она это рассказывает.

— Вы отца, а я — мать… Бросил и вот зачем-то здесь… живу… Чепуха какая-то.

— У вас очень красивая жена.

— Мерси, — Вязников вдруг расхохотался. — А с Монбланом вы в самую точку. Вам ангел на ухо нашептал… Ну что ж, раз у нас свидание, рассказывайте. О Москве, о родственниках. Кто у вас здесь?

— Сестра и мама… Знаете, они решили меня воспитывать, взялись за мои манеры, шьют мне платье у портнихи. Учат создавать свой стиль… Сестра прочла мне строчку стихов: «Копя остроты, слухи, фразы, позы…» — и говорит: «И ты копи каждый удачный жест, фразу, иначе стиль не получится!»

Женя надеялась, что Вязников рассмеется, но он сказал, словно бы не слыша ее:

— Нет, надо менять жизнь…

— Зачем? — не поняла она.

— Менять, менять, — бормотал Вязников.

Они безо всякой цели зашли в ГУМ, а затем толпа вынесла их на улицу. За Никольской башней свернули в Александровский сад.

— Что-то скучное у нас свидание. Это я виноват. Простите…

Снег падал ему на ресницы и мешал смотреть.

— Какой вы белый. Мне вовсе не скучно, — сказала Женя.

— Вот видите, вы нашли себя в Москве, а я словно неприкаянный… Сбегу, пожалуй. Возьму билет и — в Питер, а?!

— Я нашла не себя, а вас, — просто сказала Женя, тоже морщась от падавшего на ресницы снега.

— Женя, — сказал он нежно и укоризненно.

— Нет, это кончится, это сегодня кончится, я знаю!

— Женя, я не смею…

— Только не говорите, что у меня все впереди. У меня все уже есть сейчас!

— Вы тоже как снеговик, — Вязников смахнул снег с воротника ее пальто, и Женя на мгновение прижалась щекой к его ладони.

Вязников поцеловал ее в лоб.

— Монблан, — сказал он нежно.

Женя уткнулась лицом в его шарф.

— Дома уверены, что у меня сумасшедший роман. Действительно, сумасшедший…

— Хотите, я останусь здесь? — спросил он глухо.

— Нет, вы вернетесь в Ленинград, будете охотиться… Вам надо быть одному.

— Женя, хотите?!

— Что вы! Нет…

— Женя, я серьезно…

— «Мужчины без женщин», — произнесла она название книги, которую он когда-то читал. — Ведь вы любите Хемингуэя?

— Допустим. А вы?

— А я Фолкнера, — сказала Женя, странно пятясь от Вязникова. — Вся Москва читает Фолкнера… Вот!

…Когда Женя подбегала к дому, снег валил хлопьями, белела улица и мутная молочная пелена скрывала здания. В углу двора она заметила одинокую фигуру, двинувшуюся ей навстречу. Это был Павлик.

— Господи, вымок, замерз… Ты откуда?!

— Из Ленинграда… утренним поездом.

— И с утра стоишь?!

Ей стало жалко его.

— Наврала тогда? Про Вязникова? — Павлик испытующе, взглядом психолога смотрел ей в глаза.

— Наврала, ну и что? — вяло отозвалась Женя.

— Ха, ха, ха! Обманщица! Ты просто обманщица! — он с облегчением произносил это слово, под видом добродушного упрека вкладывая в него нотки опасливой нежности. — Значит, мир?

— А если не наврала — война?

Павлик сразу осунулся.

— Я был у твоего отца. Он все время сидит в кресле… Сидит, и все, а ты скоро вернешься?

— Павлик, я здесь встретила Вязникова, здесь…

— Ты шутишь, — он охотно улыбнулся ее воображаемой шутке.

— Я только что была с ним.

Теперь он не знал, улыбаться ему или нет, и решил уточнить:

— Правда?

Ей снова стало жалко его, обсыпанного мокрым снегом.

— Правда?! — спросил он, кусая узел завязанной под подбородком ушанки.

Женя встала под навес подъезда.

— Не сейчас… Отложим до Ленинграда, — сказала она.

Раньше ей казалось, что ее зовут в Москву не потому, что она нужна сестре и матери, а потому, что они ей нужны. Тома и мать осыпали Женю щедрыми ласками, когда же она пыталась доказать им ответную любовь и преданность, ее попытки принимались со снисходительной терпимостью, словно бедный подарок богатым родственникам. Эти уверенные в себе, довольные жизнью люди не нуждались в ее нежности и заботе, и подчас сестра шутливо подзадоривала Женю: «Ты совсем не умеешь ругаться. Давай разок поссоримся, а?!»

Но чем дольше жила она в Москве, тем яснее видела, что сестра и мать такие же обыкновенные люди, как и она сама, но странно: именно это и привязывало к ним Женю. Если бы они действительно в ней не нуждались, она была бы спокойна. Женя же чувствовала, что нужна, нужна им, и вовсе не они учат ее жить, а ее присутствие в доме спасает их от хандры.

У Томы бывали приступы мрачной апатии, когда ей все надоедало — и антикварные книги, и Босх, и сюр, — она валялась на тахте, укрыв подушкой голову, и привычно вздыхала: «Давай, что ль, Женька, тебя повоспитываю!» Мать узнала, что Геннадий Викентьевич ее обманывал и у него дома бывали женщины, и среди них — ее лучшая подруга, которой она помогала пробивать выставку.

Это совершенно подкосило мать, и Женя впервые увидела ее жалкой. Волосы ее были в беспорядке, мать постоянно вздрагивала и начинала плакать. И только разговоры о том, что Женя излишне замкнута и мало читает помимо специальности, чуть-чуть возвращали ее к жизни.

Женя чувствовала, что мать и сестра снова становятся ей родными, как и во времена детства, и ей тяжело было уезжать, она мучилась и не знала, что же ей делать…

— Прости, может быть, я не вовремя?

Женя вошла к матери, но та не услышала, и Женя тронула ее за плечо.

— А, Женя… Что ты?

— Понимаешь… Словом, я взяла билет.

Мать вздрогнула, щеки ее задрожали, и Женя боялась, что она опять заплачет.

— Нет, нет… Ничего.

Она отстранила руку дочери, пытавшейся ее утешить.

— Ничего, ничего… Все в порядке. Мы действительно не сумели тебе многого дать, мы и сами живем кое-как! Поезжай, Женя. Я понимаю…

— Отец там один…

— Один?! — мать странно вздрогнула, услышав это слово.

Женя помолчала и мягко произнесла:

— Извини, мне пора собираться.

— Позвони мне…

— Обязательно. Обещаю.

— Позвони прямо с вокзала. У тебя есть пятнадцатикопеечные?

— Есть… Я буду тебе звонить, — сказала Женя.

…В Ленинграде таяло. В глаза ей било солнце, и Женя — она с чемоданчиком шла по Невскому — смотрела вокруг и думала, что вот она вернулась и ничего значительного в этом событии нет, просто все начинается заново, обыкновенная жизнь, заботы, но вдруг она подняла голову и будто впервые увидела Ленинград. С протаявших крыш тянулась испарина, на перекрестках припекало, и черносмородинные, пузырящиеся ручьи сливались в мутные лужи, в которых слепящим донцем стакана вспыхивало солнце… Женя узнавала и не узнавала свой город. Казанский собор, Адмиралтейство, Зимний… Отец говорил, что скульптура —