Григорий Ходжер - Белая тишина

Пиапон, как только увидел канонерскую лодку, понял, зачем она явилась, и не ждал ничего хорошего. Знал он, зачем явился этот белогвардеец. Давно Пиапон приготовился к встрече с белогвардейцами, еще там, на барже, на берегу Малмыжа, он решил прикинуться не понимающим русский язык. Но этот бывший полицейский нарушил все его планы, он знал, что Пиапон говорит по-русски, и перед ним нельзя было прикидываться не знающим русский язык. Теперь Пиапону придется только отрицать свою причастность к партизанской муке.

— Пампушек не было, — сказал он. — Мука дорого стоит, за нее много пушнины требуют. Пушнины теперь нет, соболя нет.

— Да, соболя не стало в тайге. А муку кто продает?

— В Малмыже, в лавке Саньки Салова.

— Салов теперь богач, большой человек.

Супчуки поставила перед гостем столик, подала чай, летнюю юколу из сазана. Белогвардеец взял кружку и сделал несколько глотков.

— Говорят, вам партизаны муку раздавали, это верно? — спросил он, решив, наконец, закончить игру в прятки.

— Какую муку? — спросил Пиапон.

— Ту, которую они отбили в Малмыже.

— Наша даже слухай нет, — ответил Холгитон.

— Мы все знаем, — белогвардеец отодвинул кружку, — вам лучше сразу все рассказать, указать, где партизаны спрятали муку. Вы вдвоем знаете, где эта мука.

— Ничего наша не знает, — сказал Холгитон. — Моя совсем больной человек, дома сиди, ничего не знай. Его тоже все время дома сиди.

Белогвардеец уже не улыбался.

— Если укажете место, где спрятана мука, получите вознаграждение по тридцать мешков муки. Если будете упираться, завтра вас обоих не будет в живых. А теперь отдайте мне всю пушнину!

Белогвардеец стоял, широко расставив ноги, и ждал.

— Пушнина нету, моя болей…

Белогвардеец прыгнул на нары, прошел грязными сапогами по постели Холгитона, отшвырнул сложенные кучей одеяла, подушки и вытащил кожаный мешок.

«Он даже знает, где хранят добро», — подумал Пиапон.

Белогвардеец забрал из мешка шкурку чернобурки, которую уже три года хранил Холгитон на черный день, высыпал в карман царские серебряные монеты и спрыгнул на пол.

— Не хотите мне сказать, где спрятана мука, другим скажете, — сказал он и вышел из фанзы.

На канонерской лодке толпились вооруженные солдаты, жерла пушек глядели прямо на Пиапона.

«Что нас ждет?» — подумал Пиапон.

Дома его встретили женщины с опухшими от слез глазами, маленький Ванятка подошел к деду. Пиапон взял его на руки и сел у окна.

— Что бы не случилось, вы должны молчать, — сказал Пиапон. — Только так мы можем спастись. Спрячьте подальше мешок, хоть там немного добра, а все же жалко. Особенно соболей Богдана спрячьте подальше.

Пиапон видел, как отчалили от корабля две шлюпки, полные солдат. Солдаты вышли на берег.

«Неужели убивать станут? — подумал Пиапон. — Или сжигать дома будут?» Он прижал к груди внука.

Из канонерской лодки отчалила еще одна шлюпка с солдатами. Вскоре они застучали в дверь, ворвались и начали обыск. Они разворошили весь дом, заглядывали в котлы и кастрюли, в берестяные короба. Потом поднялись в амбар и там разворошили все вещи, но нигде не нашли ни щепотки муки.

Закончив обыск, солдаты погнали няргинцев на берег реки. Охотники шли, опустив головы, женщины несли грудных детей на руках и плакали. Пиапон все еще держал на руках Ванятку, прижимал к груди.

— Это все из-за тебя, — прошептал Полокто, пробравшись к брату.

— Если кто скажет, где мука, все погибнем, — вполголоса ответил Пиапон. — Передай всем, чтобы молчали.

— Убивать, наверно, станут, — прошептал Полокто. — Все солдаты с ружьями.

— Молчи, — прохрипел Пиапон.

Он увидел перед собой белогвардейца, который отобрал у Холгитона лису. Рядом с ним стоял офицер с щегольскими, закрученными вверх, усиками. Офицер что-то сказал белогвардейцу и тот, пробравшись через толпу, схватил Пиапона за руку. Пиапон молча передал внука зятю и пошел за белогвардейцем.

— Это тот самый охотник, господин поручик, — сказал белогвардеец.

Поручик оглядел Пиапона, покрутил усики и спросил:

— По-русски разумеешь?

— Понимаю, — ответил Пиапон, хотя и не понял, что за слово «разумеешь».

— Если не скажешь правду, вздерну на самом высоком тальнике. Уразумел?

Офицер говорил ровным голосом, даже угрозы не было в его тоне, хотя это были страшные слова. Пиапон почувствовал, как предательски ослабели ноги.

— Где мука? — спросил офицер.

— Не знаю, — ответил Пиапон, глядя в глаза офицера.

— Куда спрятали партизаны муку?

— Я не видел.

— Не видел?! Так мы тебе расширим глаза, узкоглазая тварь!

Поручик ткнул кулаком в подбородок Пиапона. Пиапон пошатнулся, отступил на шаг. В это время белогвардеец вывел из толпы бледного, дрожащего Холгитона.

— А ты тоже не знаешь, где мука? — спросил поручик.

— Не знай, моя не знай, — пробормотал Холгитон.

— Твоя не знай, твоя ничего не знай, — передразнил офицер и ударил старика в лицо.

Холгитон упал на теплый песок, но тут же поднялся.

— Как родился, меня еще никто не бил, — заговорил он по-нанайски.

— Что ты говоришь, макака? По-русски говори!

Холгитон замолчал. Пиапон отвернулся, поглядел на охотников, увидел жену, дочерей, бледное потное лицо Полокто.

Солнце садилось на западе, и Пиапону показалось, что оно запуталось в тонких ветвях тальника и никогда не опустится за синими горами.

— Кто скажет, где находится мука? — обратился поручик к толпе няргинцев.

Охотники стояли с опущенными головами, женщины кулачками терли красные от слез глаза.

— Кто укажет, тому даю двадцать мешков муки! Ну, кто укажет? Кто хочет двадцать мешков муки?

Желающих не нашлось. Охотники молчали.

— Они не все русский язык понимают, — сказал белогвардеец, бывший урядник полиции.

Пиапон перевел слова поручика. Охотники молчали.

— Переведи мои слова! — крикнул поручик Пиапону. — Переврешь хоть слово, застрелю на месте.

Солнце все же сорвалось с тонких ветвей тальника и медленно опустилось за синими горами с серебряными вершинами.

— Если не скажете, я спалю ваше стойбище! Говорите, где мука?!

Офицер уже не жалел голосовых связок и кричал во все горло. Он приказал солдатам еще раз произвести обыск во всех амбарах и домах. Когда солдаты вернулись, он приказал связать Пиапона и Холгитона и отвезти на корабль.

— Будет сделано, ваше благородие!

Солдаты перекинули винтовки за спины и бычьей стаей ворвались в толпу няргинцев. Они хватали женщин и девушек и с хохотом и лошадиным ржанием поволокли их в тальники.

Когда совсем стемнело, канонерская лодка снялась с якоря и с потушенными огнями поплыла вниз по реке. Она бесшумно подошла к Малмыжу, бесшумно высадила десант. Село было окружено, корабль осветил прожектором дома. Начался повальный обыск во всех домах, поскотинах, курятниках, в ледниках. Но каратели и здесь не нашли муки. Обозленный неудачей поручик согнал всех жителей на берег Амура и оставил их тут до утра. Люди не взяли с собой лишней одежды и быстро зябли. Дети жались к матерям, искали у них тепла. Вскоре начал накрапывать дождь.

— Меж двух огней будто мы находимся, — говорил дребезжащий старческий голос. — Пришли партизаны — хозяева, пришли эти — тоже владыки.

— Это верно. И тем и другим слова не скажешь. Да, жизнь пришла.

— Ежели кто скажет, где мука, ему несдобровать, партизаны тютюкнут, так они предупредили. А эти тоже не добро принесли.

К утру дождь перестал. Выглянуло солнце, обогрело скорчившихся на камнях стариков, женщин и детей. Люди согрелись и незаметно уснули. Их разбудили солдаты, подняли на ноги, и все увидели перед собой офицера в окружении солдат, связанных Пиапона и Холгитона. Толпа замерла. Надя, стоявшая в середине толпы, прикусила губы, увидев Пиапона. Старый Илья Колычев крякнул и пробормотал:

— Вся смута из-за того, что царя не уберегли. Натерпимся еще.

Из толпы выволокли мужичка в изодранной рубашке, в заплатанных штанах.

— Как зовут? — строго спросил офицер.

— Ерофей, а все кличут Ерошка. Я здесь на всякой работке.

— Молчать! Где партизаны?

— А откуль мне знать? Пришли, постреляли и згинули.

— Куда ушли партизаны?

— Не знаю, оне ночью пришли и ночью ушли.

— Где спрятали муку?

— Но знаю, ей-богу, не знаю, вашескородие.

Солдаты приволокли из чьей-то избы скамью, поставили по правую руку офицера.

— Последний вопрос. Если не ответишь, то мы проясним твои мозги, или так замутим, что ты забудешь, что тебя звали Ерофеем. Назови, кто из здешних ушел с партизанами.

Толпа замерла, люди, затаив дыхание, ждали ответа Ерофея. Не у одной матери, не у одной жены тревожно заколотилось сердце, пока Ерофей, переминаясь с ноги на ногу, молчал.