Вот пришел великан (сборник) - Константин Дмитриевич Воробьёв

– Все, что хочешь, – сказал я. – Уже в детприемниках я считал себя лучше всех. Вообще необыкновенным… Я как-то увидел над своей тенью золотой обруч вокруг головы. Это случилось летом, рано утром, когда нас гнали на речку купаться. Ни у кого такого обруча не виднелось, только у меня одного!

– И что же?

– Лет до четырнадцати я считал это… вроде отметки на мне свыше, что ли. Может, поэтому я чаще других убегал на волю…

– А потом?

– А потом узнал, что такой солнечный нимб светится в росной траве над тенью каждого, но видится он только самому себе.

– Но ты поверил этому не до конца, да? И как теперь проявляет себя твой нимб?

– По-разному, – сказал я. – Ты знаешь, например, что я сделал сегодня, когда покупал тебе розы? Я нечаянно вступил в лужу, вытер ботинок новым носовым платком и отшвырнул платок в сторону. Вот так отшвырнул, – показал я, каким жестом это было сделано. – Но суть не в платке, – сказал я, – а в моем злорадстве оттого, что за него подрались две торговки.

– Понятно. Какие еще за тобой пижонские грехи? – внимательно спросила Ирена.

– Многие. Меня бесят маломерные пожилые пенсионеры с толстым низким задом в полинялых военных брюках. Мне они представляются олицетворением какого-то долголетнего незаконного благополучия!

Ирена отвернулась и стала глядеть в боковое окно.

– Ты своего отца отчетливо помнишь? – неожиданно и тихо спросила она.

– Нет, очень смутно, – сказал я. – А при чем здесь он?

– Не знаю… – неуверенно сказала она. – Но мне подумалось, надо ли винить всех его ровесников за то, что они живы, а его нет? И почему я должна понимать это лучше тебя?… Лучше моего вздорного и тщеславного Кержуна, автора морской повести, которая будет, видите ли, напечатана в декабре!.. Кстати, а как это ты смог попасть на корабль, заходящий в иностранные порты?

Мне сделалось тошно от этого вопроса, потому что я подумал почему-то о Волобуе.

– Деточка моя, до этого я три года служил на флоте подводником. И на какой лодке! – с вызовом сказал я.

– Ты? – спросила Ирена. Она спросила недоверчиво и восхищенно, и я съехал с проселка и заглушил мотор, – мне очень нужно было поносить ее немного на руках, как ребенка…

В лесу у озера на моем прежнем месте все было цело – рыжий квадрат хвои, где стояла палатка, конопатые крушиновые штыри для нее, пепел костра. Уже наступала та короткая и всегда почему-то печальная пора межсветья, когда день кончается, а вечер еще не завязывается. Лес казался загадочным и строгим, и из машины я ввел в него Ирену, как в собор без людей.

– Непостижимо, – чуть слышно сказала она, – я тебя еще не видела и не знала о твоем существовании, а ты тут жил…

В прогал прибрежных кустов и деревьев проглядывало озеро. Далеко на середине оно было светло-опаловым, как и небо над ним, а ближе к берегам вода таинственно синела и туманилась. Спуск к озеру зарос ежевикой и черничником, а тропа, что я проторил весной лодкой в молодой осоке, лебедино белела лилиями. Через ее створ хорошо виднелся на том берегу озера одинокий двор бабки Звукарихи. Хата топилась, и голубой сквозящий дым стоял над трубой неколеблемо, мирно и чарующе.

– Боже мой! Ты только посмотри туда, Антон!.. Пусть струится над твоей… над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет, – продекламировала Ирена и ткнулась головой мне под мышку. – Я сейчас поплачу, ладно? Немного…

Я обнял ее и сказал, что вот пришел великан. Большой, большой.

– Но он нынче не упал, – сказала Ирена сквозь слезы. – Ты не обращай на меня внимания, это сейчас пройдет. Мне так хорошо и радостно и поэтому трудно…

Мы не могли остаться в лесу, потому что я забыл одеяло. Это выяснилось, когда надо было ставить палатку: в багажнике лежали только мешки с лодкой и палаткой, моя рыбацкая одежда, яблоки, о которых я не вспомнил за всю дорогу, и бутылки. Мы посоветовались и решили ехать к Звукарихе.

– Она совсем-совсем одна? – спросила Ирена.

– Совсем, – сказал я. – Ты купила ей дрожжи?

Дрожжи были.

Звукариха, видать, услыхала шум мотора загодя и сошла с крыльца прежде, чем я вылез из машины. Я поцеловал ее трижды, и она всхлипнула. Фанерные звезды на конике крыльца кровенились густо и темно, – наверно, недавно были подкрашены.

– Ну здорово ж тебе, – сказала она приморенно и сипло. – Карал-карал тогда, а я все жду да жду…

Было неясно, что она имела в виду – дрожжи или мое обещание на том серебряном рубле.

– А там ктой-то ж сидит? – различила она в «Росинанте» Ирену. Я сказал, что там жена.

– А брехал – один межедомишь!

– Мы только неделю назад поженились, – объявил я. – Теперь вот приехали порыбачить. И дрожжи тебе привезли. А постель себе забыли…

– Да будто у меня места мало, – сказала Звукариха. Я позвал Ирену, и она пошла к нам по двору плывущей балетной походкой, вытягиваясь в струну и размахивая руками не в лад шагов. Она смущенно поздоровалась с бабкой и тычком, защитно притулилась ко мне.

– Во-во! – поощрила ее Звукариха. – Не выпускай соловья из клетки, пока он тебе все песни не скричит!

Она повела нас в хату. Там крепко пахло перекисшей хлебной дежой, укропом и полынью: седые метелки ее были раскиданы по полу – наверно, от блох. Хорошо – тепло и от чего-то ограждающе – мерцала в сумрачном углу под потолком большая старинная икона. Под ней стоял непокрытый стол за скамейкой, а на нем дымился чугунчик с вареной картошкой.

– А я вечерять собралась, – пояснила Звукариха. Она засветила лампу, и в хате возник тугой ройный гуд мух, – их было столько, что потолок и стены шевелились как миражные. – Ну не б…? – сказала о них Звукариха невинно и ласково, как о нужной ей в доме живности. Я засмеялся, а Ирена ничего «не услышала». – Гоню-гоню утром, ну, кажись, ни боженной, а вечером опять пропасть. Ну не…

– Бабушка, а может, мы все поужинаем на берегу? – перебил я. – У нас выпить есть. И костер разведем.

– Ну! – согласно сказала Звукариха.

Мы разостлали палатку за баней возле мостков из двух слег, с которых Звукариха черпала воду из озера, и я стал сотворять из готовых бабкиных дров костер, а Ирена стол: в рюкзаке был хлеб, шпроты, ветчина и бутылка коньяку. Я побежал к «Росинанту» за яблоками и остальными бутылками, и Ирена окликнула меня, чтобы я захватил розы. Звукариха носила и носила из хаты