Гуманитарный бум - Леонид Евгеньевич Бежин

class="p1">— После суда. Подпишитесь вот здесь, — сказал следователь, и Алексей Степанович поставил свою размашистую подпись под документом.

Домой он спешил в надежде, что сейчас его встретит Лиза, стянет пушистый заиндевевший шарф, слегка боднет лбом, чтобы он все-таки обратил на нее внимание, спросит, почему он хмурый, и он обо всем ей расскажет, облегчит душу. В конце концов не все так плохо! Вот и вещи нашлись, и тем самым подтвердилось, что Федя не был связан с грабителями, половина вины с него спала, и Алексей Степанович уже усиленно хлопотал о пересмотре дела. Федю конечно же выпустят, они отремонтируют после пожара дачу и заживут по-старому. Алексей Степанович будет поливать сад, любоваться цветами и спорить с неуемным стариком Колпаковым…

Он долго звонил в дверной звонок. Ему не открывали, и Алексей Степанович достал из кармана ключ. Войдя в прихожую, он увидел на вешалке шубу и кроличью шапку дочери и громко позвал:

— Лиза!

Никто не ответил.

— Лиза, где ты?!

Не раздеваясь, он большими шагами двинулся в комнату дочери и толкнул дверь. Лиза как-то странно, боком, поджав под себя ноги в зимних сапогах, лежала на кровати и неподвижно смотрела в стену. Алексей Степанович тронул ее за плечо — она не пошевелилась. Он тронул еще раз — Лиза слегка задрожала, как будто ей стало холодно, затем задрожала сильнее и подняла на него глаза, испугавшие его выражением глухой, бессловесной муки.

— Папка!

— Лизочка, что?! — он протянул к ней руки.

— Папка, я умираю.

Она обняла отца и стала сползать по нему, словно теряя силы, и Алексей Степанович едва удерживал дочь.

— Почему ты должна умирать?! Что ты! Почему?!

Он кривенько улыбнулся, пытаясь ободрить ее.

— …вот здесь, — она показала на сердце, — здесь такая боль…

— Вызвать врача?!

Он с надеждой схватился за телефонную трубку.

Она качнула головой.

— Не надо.

— Ты полежи, полежи. Давай я с тебя сапоги сниму. Что ж ты в сапогах-то?! — он засуетился у нее в ногах.

Лиза лежала на спине и молчала.

— М-м-м-м, — застонала она вдруг.

Алексей Степанович бросился от ног к голове.

— Что случилось?!

Она улыбнулась вымученной улыбкой.

— Ничего.

— Тебя обидели?!

— Что ты, папка!

— Может быть, ты все-таки заболела? — с надеждой спросил он.

— Заболела. Вон как пульс бьется, — сказала Лиза и протянула ему тоненькую руку с синими прожилками на запястье.

То, что у нее будет ребенок, пугало Лизу до холодных мурашек, вызывало в ней паническую тревогу, смешанную с уверенностью, что ей сейчас хуже всех, она самая несчастная, самая обиженная судьбой, временами же, напротив, делало ее невероятно счастливой, и она считала себя чуть ли не избранницей среди других людей, которым не выпадал такой жребий. Оба этих чувства постоянно боролись в ней, и она поддавалась то одному, то другому, а то и вовсе оставалась без всяких чувств, с пустой и безразличной душой. Это было хуже всего. В такие минуты она испытывала лишь едкую враждебность ко всему миру и желание быть для всех как можно более неприятной, раздражающе неприятной, несправедливой и злой. Она ни с того ни с сего говорила грубости отцу, вела себя с ним капризно и заносчиво, и он терялся в догадках, что произошло, мучительно искал объяснений ее поступкам и, вместо того чтобы резко ее одернуть, готов был во всем обвинить себя и у нее же просить прощения. Это окончательно убеждало Лизу, что отцу лучше ни о чем не рассказывать, что в этом деле он ей не советчик и не помощник, и Лиза впервые с такой тоской вспомнила о матери, которой не было рядом и которой ей так не хватало. Никогда раньше мать не была ей так близка и так нужна. Лиза мысленно обращалась к ней за помощью, молила ее отозваться, дать ей тайный знак, и ей чудилась где-то ее тень, смутное веянье ее присутствия, ее беззвучный, неслышимый голос.

— Мама… Мамочка! — прошептала она.

Сухая, застаревшая корка отпала от сердца, и, словно сбросив с себя давнюю тяжесть, Лиза освобожденно вздохнула. Сначала она не понимала, что произошло и откуда взялось это освобождение, но затем ей удалось поймать ниточку, и она вздрогнула от внезапного открытия. Лиза впервые с такой остротой, силой и нежностью  л ю б и л а  м а т ь. Все остальное — отчаянье, боль, безнадежность — куда-то отодвинулось, исчезло, растворилось в воздухе, и Лиза лишь видела  е е  лицо, ощущая  е е  дыхание, гладила и прижимала к себе  е е  руки. Она, как в детстве, чувствовала себя привязанной к матери каждой клеточкой своего существа и жадно вбирала в себя знакомый привкус ее губ, запах складок одежды и что-то невыразимое, что было присуще лишь ей одной.

— Мамочка!.. Мамочка! — прошептала она снова, будто тем самым выкликивая, вызывая ее из прошлого. Но видение не приблизилось к ней, и Лиза вдруг осознала, что это — только видение. Может быть, это была вовсе и не мать, а что-то  м а т е р и н с к о е, что было разлито в мире, — Лиза этого не знала. Она лишь с мучительной силой ощущала в себе любовь, ощущала как обретение, как высший дар, делавший ее счастливой.

— Мамочка!.. Мама!

Узнав о том, что Никита и Лиза намерены пожениться, Алена окончательно разочаровалась в жизни и от тоски решила всем делать добро. Первой она выбрала Фросю. Это не означало, что Фрося больше всех испытывает в ней нужду, но она казалась человеком, полностью пригодным для совершения благодеяния, и, что еще важнее, была способна оценить чужую щедрость и бескорыстие, восхититься, умилиться. Это и вдохновляло Алену, собиравшуюся делать добро шумно, при всеобщих аплодисментах. Пусть все видят, что она способна отдать ближнему последнюю рубаху!

В поисках последней рубахи Алена бросилась перебирать свой гардероб, но ее джинсы, сарафан и пончо, пожалуй, не подошли бы Фросе по размеру, и Алена благоразумно оставила их на вешалке. Перебрала все туфли, но ее тридцать девятый явно оказался бы Фросе велик. Кинулась к косметике и безделушкам, но Фрося, как назло, не пользовалась губной помадой, тушью для ресниц и не носила брошек. Получилось, что дарить-то ей нечего, а добро представлялось Алене лишь в виде интригующего, затейливого подарка, без которого скучно было идти к подруге. «Что бы такое изобрести?» — спрашивала она себя и тут случайно заметила коврик, еще со времен детства висевший у нее над кроватью. Коврик был довольно безвкусный, с оленями, но Фросе он почему-то всегда нравился, и Алена тотчас же сняла и скатала его в рулон.

Фрося встретила ее радостно — подруги давно не виделись. Она усадила Алену на широкий диван, стала расспрашивать о