Александр Самойленко - Долгий путь домой

– Насколько мне известно, вы курируете такой исторически значимый объект, как захоронение графа Грушницкого? – тоном контролера спросил Грим.

– Не только… – осторожно сказал Ефим Моисеевич, ему было неуютно от тона, каким говорил Грим, и от его физиономии. Ефим Моисеевич никак не мог определить, кто перед ним, дантист-ювелир-адвокат или пахан. Тут еще у этого подозрительного типа мелодией «Во саду ли, в огороде» зазвонил телефон. Грим посмотрел номер звонившего, последние три цифры были пятерки. Он и Машенька тревожно переглянулись – звонил Клычов – и Грим кинул звонящую сотку в карман.

– У вас телефон звонит, – сказал Ефим Моисеевич, всё больше подозревая посетителя в принадлежности к криминалу.

– Не отвлекайтесь по мелочам! – приказал Грим. – Нас сейчас никто больше не интересует, кроме… – Он раскрыл перед директором музея альбом, указал пальцем на фото графа Грушницкого. – Узнаете?

Ефим Моисеевич глянул на фото – всплеснул руками, кивнул, будто узнал в графе своего старого доброго знакомого, и опять уставился на физиономию Грима, которая пугала его.

– Вижу, узнали? – удовлетворенно сказал Грим и раскрыл перед носом Ройзмана паспорт Машеньки. – Читай! Грушницкая Мария Владимировна! Смекаешь?

Ефим Моисеевич отпрянул от паспорта, как от иглы перед глазами, но прочитал, начал соображать. Грим помог ему. Широким взмахом руки в сторону Машеньки, как бы представляя выход на сцену знаменитого артиста, он провозгласил:

– Графиня Грушницкая, прошу любить и жаловать!

Ефим Моисеевич посмотрел на неё, как на древний манускрипт. Загипнотизированный, вышел из-за стола, приблизился, сдавленно спросил:

– Разрешите поцеловать вашу ручку?

Марию Владимировну и забавляло, и льстило ей, происходящее. Она встала, сделала Ройзману легкий книксен и протянула руку тыльной стороной ладони. Ефим Моисеевич, растроганный встречей с настоящей графиней, припал к её руке. Когда он выпрямился, Машенька и Грим обнаружили на его лице слезы. Это были слезы восторга!

Телефон в кармане Грима опять шаловливо запиликал «Во саду ли, в огороде». На табло в конце номера торчали боками три пятерки.

– Волнуется человек, – сообщил Грим испуганной Машеньке. – Еще бы ему не волноваться…

Пребывая после целования руки графини в возвышенном состоянии, Ефим Моисеевич метнулся к шкафу, выдернул с полки довольно пухлую папку с тесемочками, вернулся к графине.

– Вот! Так сказать, плоды моих изысканий… У меня имеется довольно детальный мартиролог графа Грушницкого. Ярчайшая была личность! По времени, я так понимаю, вы его правнучка?

Машенька кивнула. Грима, однако, содержимое папки в данную минуту не заинтересовало. Он напористо вернул Ефима Моисеевича к цели своего визита.

– Сколько вам надо времени, чтобы подготовить документ о том, что Мария Владимировна прямая кровная правнучка графа?

Из недр пиджака Грима опять полилась треть «Во саду ли, в огороде». Ефим Моисеевич вскинулся на Грима, как докладчик, которого по-хамски прервали на самом важном месте. Тем более что физиономия Грима продолжала его беспокоить.

– А вы кто вообще такой?!

В ответ на вопрос Грим достал из кармана пухлый бумажник, демонстративно отсчитал из него и положил перед Ройзманом сорок тысяч рублей пятитысячными купюрами.

– Понимаю! – уважительно сказал Ефим Моисеевич, отследивший, как купюры перекочёвывали из бумажника «пахана» на его стол. – Так бы сразу и сказали! Ну что, все необходимые свидетельства в наличии, так что, я думаю, часа через три документ будет готов. Вас устраивает?

– Такие сроки нас устраивают, – сказал Грим. – Печать будет?

– Для вас печатей будет две, – заверил Ефим Моисеевич. – Печать музея и печать дворянского собрания!

– Годидзе! – весело сказал Грим. – И сделайте на бланке музея, чтобы всё было авторитетно!

Ефим Моисеевич ловко смел со стола в ящик сорок тысяч.

– Дайте ваш телефон и адрес, когда будет готово, я позвоню и привезу документ лично.

– Не стоит, – отмахнулся Грим. – Через четыре часа Мария Владимировна заедет сама и заберет.

Телефон опять взвыл «Во саду ли, в огороде»…

– Как можно утруждать графиню такой чепухой?! – возмутился Ефим Моисеевич.

– Заедет, прочитает и заберет, – отчеканил Грим. – А вдруг в тексте надо будет что-то уточнить?

– A-а, таки вы правы. Я об этом не подумал. – И Ройзман вдруг нервно запел «Во саду ли, в огороде девица гуляла…»

Выйдя из музея, Грим посмотрел на сотку. Клычов звонил три раза. Затем звонки прекратились.

К частному охранному предприятию с воем подлетела «скорая». Два врача и медсестра, толкаясь плечами в дверях, устремились по коридору за секретаршей, в глазах которой стоял ужас. Клычов, обмякнув в кресле, сидел, запрокинувшись назад. Он постанывал, стискивал руками голову, будто его голый череп разрывала изнутри страшная сила.

– На диван! – приказал врач. Два дюжих охранника споро выдернули шефа из кресла и кинули его, как рулон, на диван. Врач захлопотал над бездыханным директором ЧОПа – пульс, зрачки, давление, нашатырь. Потом пару раз шлепнул пациента по щекам. Клычов разомкнул веки. Глаза его тупо смотрели в одну точку, на кончик носа.

– Смотреть на меня! – приказал врач Клычову и буркнул медсестре: – Магнезию, струйно!

Она стремительно подготовила шприц и всадила Клычову в вену. Он уже смотрел, как было приказано, на врача, но еще бессмысленно.

– Что произошло? – врач обернулся к дверям, в которых торчали рожи дебильных охранников.

– Да он всё кому-то звонил, звонил, а потом вот… ёхнулся!

Врач оглядел рожи коллектива ЧОПа, секретаршу, которая жеманно заламывала руки.

– Да-a, паноптикум тут у вас… Принесите из машины носилки, я его забираю. Надо стационарно исключить гипертонический криз.

В машине, по пути в клинику, Клычов пришел в себя. Схватил врача за руку, страдальчески сказал:

– Я потерял его… Опять потерял. – И тихонько, по-бабьи, завыл.

– Чего потерял-то? – задушевно спросил врач.

– Чемодан… Два миллиона евро… Он артист, понимаешь? Он то просто человек, то р-раз и – Сталин…

– Ничего, – утешил врач. – Подлечим, успокоим. Будешь жить-поживать, потихоньку искать чемодан с евро… Может быть, даже Сталина найдешь.

Ройзман шел с докладом к Лядову. Он уложился в два дня против оговоренных четырех, позвонил Лядову, сказал, что все готово.

– Бегом ко мне! – сказал Лядов.

Было чудное утро. Ефим Моисеевич решил прогуляться, шел неторопливо по проспекту, глазел в витрины, любопытствовал на женщин, иногда одобрительно покачивая головой, щурился на солнышко. Папку с генеалогическим компроматом он крепко прижимал к груди.

Лядов оценил Ройзмана в новом одеянии – в пиджаке а ля смокинг, лакированных туфлях, задержал взгляд на «дирижерской» малиновой бабочке. Бросил насмешливо вместо приветствия:

– Стахановец! Ну, давай посмотрим, что ты там нарыл.

Ефим Моисеевич неторопливо, оттопырив мизинцы, развязал тесемки конторской папки, торжественно положил перед шефом три страницы, сжатые скрепкой. При этом у него был вид победителя. Лядов взял текст осторожно, пугливо держа его подальше от глаз, словно не знал, что это сулит ему – указ о награждении орденом или приговор суда о высшей мере наказания. Начал читать… На лице его, сменяя друг друга, возникали паника, страх, изумление, ужас. Читая, он в какое-то мгновение вскинул глаза на автора генеалогического компромата и тут же уткнулся обратно в текст, но Ефим Моисеевич успел заметить: взор шефа был безумным – Ройзман даже отпрянул на стуле, будто на него замахнулись. И понял – его работа произвела на Лядова неизгладимое впечатление!

Лядов прочитал текст. Положил его перед собой. Опять взял, пошарил взглядом по строчкам, и, наконец, уставился на Ефима Моисеевича.

– Охренеть! Ты… Ты знаешь, кто? Ты хуже киллера! Тот убьет, и делу конец, а ты… Если это озвучить – как человеку потом с этим жить? Лучше пулю в лоб!

Ефим Моисеевич развел руками, невинно промолвил:

– Вы поставили задачу, я её выполнил. А как данные персоны будут жить дальше, это не мой вопрос.

Лядов смотрел на Ройзмана уже с явной опаской.

– Так по-твоему получается, наш начальник полиции – потомок убийцы польского короля?! И вот этот… – Лядов зыркнул в текст. – Его предок торговал на Хитровом рынке ворованными младенцами? И что, это можно доказать?!

Ройзман протестующе выставил перед собой ладонь.

– Матвей Алексеевич, минуточку! Как говорят уважаемые люди, не надо шить мне дело! Я не прокурор, а исследователь исторических хроник! У меня сказано – «не исключено», «весьма вероятно». Тут надо понимать другое. Как видите, это… – Ефим Моисеевич поискал наиболее точное слово, – это как минимум логично. Но главное не в этом. Главное в том, что это невозможно опровергнуть, понимаете? – Ефим Моисеевич многозначительно посмотрел на Лядова. – В этом неуязвимость данных…