Глаза Фемиды - Аркадий Петрович Захаров

осколками трубопроводы. Наконец, удалось восстановить один из двигателей. И как раз помощь подоспела: «Тюменский пионер» подошел. Прикрыв дымзавесой «Комсомольца», он подал ему буксир. Однако догнавшая их быстроходная десантная баржа пересекла курс. Немедленно «зашвакали» все четыре авиационные пушки наших торпедоносцев. Точность прицела и быстрота реакции краснофлотцев возымели успех: баржа вспыхнула и взорвалась. А счаленные бортами двойняшки — катера благополучно возвратились. В конце заметки было сказано, что наши катера вернулись в базу без потерь. И хотя ни одной фамилии в статье автор умудрился не назвать, на душе полегчало: появилась надежда, что еще одна беда меня минует. Так и получилось, эта беда меня миновала. Через год после Победы возвратился домой Василий, цел, здоров, в орденах и погонах старшего лейтенанта. Его, как не закончившего полного курса и досрочно выпущенного, да еще и всего лишь катерника, демобилизовали в запас.

Нас, речников, тогда тоже в форму с погонами одели и звания присвоили. Мне присвоили звание лейтенанта водного транспорта. Наградами тоже не обошли — вручили медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и «За победу над Германией». «Ну ты, батя, даешь, — подначивал меня Василий. — Такой молодой, а уже лейтенант. А ну, доложи старшему по званию обстановку на речном фронте». А обстановка, братцы, складывалась благоприятная. В плавсостав, на смену, давно ждавшим замены, пенсионерам, возвращались фронтовики. Готовили кадры флоту эвакуированная в Тобольск мореходка и Самаровская школа юнг. А главное — по репарациям стали поступать суда немецкой и финской постройки. Добротные теплоходы, с двигателями внутреннего сгорания и исключительно винтовые. На один из таких теплоходов без лишних вопросов назначили капитаном моего Василия. В кадрах сохранилось его личное дело, в котором он значился выбывшим на учебу по специальности. Стали мы с сыном работать на одной реке и продолжать династию. Доработал я до пенсионного срока, но флота не оставил и продолжал заруливать, храбриться перед сверстниками, которых доктора на берег списали. Забыл, что против природы все мы слабы и, как ни хорохорься, непременно настанет пора причалить к той гавани, которой ни одному смертному не миновать. Гордыня всегда судьбой наказуема: чем выше заберешься, тем ниже падать и насмерть разбиться можно. В гордыне человек умом слабеет, считая, что можно ему то, о чем другому и подумать недопустимо. И всегда за это наказан бывает. Я тоже на этом месте споткнулся. Знакомый кадровик мне сообщил по секрету, что за долгий и безупречный труд представляют меня к ордену Ленина. Я и обрадовался, что проводят меня на отдых с наградой и почетом. А вместо этого проводили в заключение».

- Как, — не поверил я своим ушам, — и за что?

- За мальчишку. И из-за водки. От водки на земле немало бед случается и если так, как оно идет, будет продолжаться, еще больше произойдет. Спивается народ. Жизнь я прожил долгую, но не припомню, чтобы в Сибири так, как сейчас, пили. Получку получил — бутылка, ребенок родился — три. А, не дай бог, скончается человек — рекой водка льется на похоронах, поминках, на девять и на сорок дней. Встретятся два друга — напьются. Разъезжаются — тоже, «в стельку». Если свадьба — пьют до драки, если развод — тоже празднуют. Провожают призывника в армию — напиваются до зеленых соплей. А еще после бани, для аппетита и просто так, от неугасимой потребности. А на рыбалке или охоте напиваются до безумия, а потом тонут или стреляются. Пьют от тоски, от радости, от безделья и «с устатку». По всякому поводу непременно пьют. И так круглый год и всю жизнь, пока не сопьются. И что страшно: запили женщины и приобщились подростки. Это уже прямая угроза нации. Если бы наше поколение так запивалось, войны нам не выиграть. Все это понимают, на словах с пьянством борются, но зелье государство продолжает гнать и чем дальше — тем больше. В любом ларьке бутылку купить можно, а с хлебом — проблемы. За ним надо в очередь настояться, да и неизвестно достанется ли, и какого качества. Сначала народ запил от того, что деньги появились, а истратить не на что — товаров не густо. Потом он в пьянку втянулся и выйти из всеобщего запоя уже не может. А наше правительство это безобразие негласно поощряет. Пьяный книгу в руки не возьмет, над житьем не задумается. Пока водка есть, алкаш всем доволен и ничего ему не надо, кроме огурчика. Для того, чтобы приобщать непьющих, коллективные застолья придумали по поводу революционных и профессиональных праздников и победы в социалистическом соревновании. С участием руководства и на профсоюзные деньги. Есть в устье Иртыша селение «Денщики». Такое название оно унаследовало от винной заставы. При царском режиме там пост досмотра проходящих судов находился, изымали спиртное, чтобы купцы не спаивали инородцев. А при нашей, советской власти, наоборот, на Север, в основном, спиртное и повезли. В любой рыбкооповский магазин в конце навигации загляни и увидишь, что половина складов спиртным забита, в основном шампанским и спиртом. Шампанским — потому, что дорогое, а спирта в бутылку, если перевести на крепость, в два раза больше, чем водки входит. А значит, доставка дешевле, а товарооборот выше. Все равно не хватает: к началу следующей навигации аборигены не только спирт и шампанское выпивают, но и все одеколоны, какие найдутся. Все это я, по глупости, на суде высказал. А еще признал себя виновным в гибели практиканта. Ну мне и вкатили два года за смелость. А мог бы получить год условно или отстранение от должности. Практикант у меня погиб. Вели мы на север баржу полную водки. Баржа старинная, деревянная. Трюм открытый, в нем ящики, сверху — брезент. На корме — надстройка и в ней шкипер с женой, люди непьющие и строгих правил. Наша команда пыталась к ним подластиться и пару бутылок выпросить, но те их даже на борт не пустили. К тому же и я запрещал. Меня побаивались. Но в каждой команде всегда находится заводила, способный сбить коллектив на отчаянную проделку, для демонстрации своей удали и дерзости. У меня на судне такие тоже нашлись, имен называть не стану — дело прошлое. Вечерком, когда я прилег вздремнуть перед ночной вахтой, сговорили они парнишку-практиканта из речного училища сходить по буксирному канату на баржу за водкой. Канат у нас был относительно короткий и синтетический. А кнехт на носу баржи — высокий. Так что изловчиться можно было, пока канат натянут.