Следующий - Борис Сергеевич Пейгин
Я знаю это место и не знаю. Знакомо когда, но в тумане всё, и туман кругом. Узка улица, вот дом, другой дом. Дом! Какой дом – халупа, хибара, сарай фанерный в одно окно, пыль чувствую отсюда прямо внутри него. На табличке – СТ Гудок, 147.
– СТ Гудок, 147.
Вот! Кузнечиха, приходил, сюда, по долине, дача, Кораблёва, дача, смотрел, забор, 155, смотрел, туда, туда. Рванул, бегом, кеды хлопают по пыльной колее, нельзя туда, нельзя, бежать, бегом, край посёлка, там край посёлка, забор, я стоял, забор, я там стоял, хоба!
Бах! Черно в глазах. Бах! Черно в глазах. На колени, колет, в боку колет. Преступника всегда тянет на место преступления.
– Ни хера ты рванул, Филыч! Ты чего? – Шутов полукричит, полушепчет через забор. Запыхался.
– Я знаю этот дом, – сказал как есть, и будь что будет, – я тут – хххх – бывал даже.
– Знакомые, что ли?
– Одноклассница моя. По третьей, ххх. Ботанка, хххх, такая, типа Беляевой нашей, только ещё хуже…
Но Шутов всё понимал и сказал:
– В смысле, баба твоя? – И голос его был громок и насмешлив, и от него тряслись мои внутренности. Я умру, я сейчас умру, прямо в её огороде умру…
– Можно и так сказать. Давно было. Дай сигарету.
Он дал Филу сигарету, и снова от него отвертелся я, и оттого. И что с того?
Закурил, удары прошли, резкость вернулась глазам. Мы вытянулись в полный рост, осмотрелись. Большой огород – почему я этого не помню? Забор высокий.
– Забор высокий, – покачал головой Шутов. – Нехуёво ты его перемахнул. Я аж прихуел.
Так вот как я попал сюда? Ну ладно. По сыроватой меже, меж грядок, туда-обратно. Картошка, морковка. Откуда я знаю? У нас никогда не было дачи… Нет, не это. Калитка. Изнутри не закрыто.
– Тут калитка не заперта. Вдруг они дома? Пошли отсюда…
С той стороны на забор навалился Метленко. За ним Кавелина.
– Пацаны, вы там скоро?
Шутов ходит по огороду – руки в брюки, деловито так. В теплицу заглянул – закрыл. В сарай – тоже закрыл. Я короткими перебежками до дома, на землю. Поднять голову – не могу, вдруг там они, да бог с ними – вдруг она, и она увидит… ползком к столбу, на котором щиток. Счётчик не крутится, автоматы выключены. Может, не дома? Или, может, они электричество на ночь совсем с корнями вырубают? Костровская бабушка так делала – прямо к щитку ходила на площадку… По улице тарахтит машина, Кабанов кричит что-то – не разберёшь. Видать, разобрался с рулем. Точно всех перебудим. Кучка идиотов.
Шутов вернулся с обхода, чиркнул спичкой.
– Что-то скучно тут у них. Давай им хоть сортир, что ли, развалим?
– Ну тогда точно весь посёлок проснётся. – Фил закурил снова, закатал расстегнувшийся рукав. – Шума много будет.
– Не руками, – ухмыльнулся, – дрожжи кинем. У Костяна которые.
Он не отступится, Фил точно знал. Ну, значит, так тому и быть. Это будет вполне достойный конец. Пришёл Шутов – с дрожжами. Вот мы, вон сортир – добротно сколочен. Вот дорожка – выложена досками. За забором Кавелина, Кабанов и протрезвевший Метленко – молчат, смотрят.
– Ну, погнали?
– Ботинки сними. – Он смотрит на меня. – Доски скрипучие.
И мы пошли – взяв ботинки в руки.
– А оно быстро сработает?
– Не знаю… Вряд ли… Но вот и проверим.
– Тогда надо быстро валить. А то дерьмо полезет.
Скрипнула дверь. Шелестит пачка. Даже две. Где достал?
– Ну, получи, фашист, гранату, – дрожжи в одной руке, ботинки в другой, – чтоб нормальных пацанов не обижали.
Плюх!
– Атас, Фил, валим!
Он к забору, я к забору – через огород – от улицы – он ниже, покосился, через тот я б не перемахнул второй раз.
– Фил, ты куда?
Рраз – соседний огород. Узкий – рраз! Другой! Речка внизу, шумит внизу, третий, рраз! – нет забора, лес, там лес!
– Фииил!
Тише, туман поглощает звуки, вон сосны, забор – нет, не перепрыгнуть, перелезть, не повиснуть – и Фил упал на хвою, и попробовал закрыть глаза, но веки как пружинило.
Туман в лесу не такой густой. Речка шумит, там, внизу. Хвоя острая. Сел, опёрся о забор спиной. Чёрт, кажется, ногу порвал. Кровь откуда-то, но не больно. А почему ботинки в руках? Аааа, чтобы тихо…
Обулся, встал, и в лес, подальше, подальше…
Возвращаться теперь нельзя – как между участков найти лаз на улицу? Возвращаться нельзя – вот такого побега мне никогда не простят. Зачем я побежал не туда? Что я скажу Шутову, остальным? А надо ли?
Зачем я побежал не туда? В кармане сигареты, всё вымокло… Зажигалка еле искрит, не горит. Что, в лужу упал? Вроде нет… Зачем побежал не туда? Хаять себя буду после, убью себя после, пока – зачем? И как выпутываться из этого?
Нет, из этого не надо… да, всё кончено, школы больше не будет, я больше их не увижу, мне не надо перед ними оправдываться. Не надо. Я могу не возвращаться к ним – через лес, по долине Кузнечихи. Как два с половиной года назад – Фил же помнил, как он дошёл! Но у него были карта и фонарик… И тумана не было.
Нет, надо было всё обдумать. Как бьётся сердце – сильно, но ровно! Красота! Как так получилось, что бежал от неё, а прибежал к ней? И снова побежал от. Земля, конечно, круглая, но гораздо меньше я прошёл, гораздо меньше, гораздо.
Сыро, зябко, до костей пробирает, и ни черта не видать, хоть и светло. Вода, а внизу вода, сырая земля разъезжается под ноющей ногой, споткнулся.
– Бля!
Кубарем, кубарем покатился, овраг, к оврагу, мимо среза сырой земли, не задевал сырой земли. Удар! Головой обо что-то. Глаз… А, вот. На пень трухлявый спьяну налетел. Сел, я ещё мокрее, чем был. Смотрю вверх – нет, высоко. С такой ногой туда не залезть. Стоило вытерпеть всё это до конца, чтобы издохнуть в буераке.
А что вытерпеть? И до какого конца? А, вот. До самого конца. Всё, только сейчас до меня дошло – всё!!!! Больше не будет школы, больше не будет уроков, больше меня никто не затравит, больше, больше, больше ничего не будет. И сел, и так легко – подлетел над сырой землёй будто.
– ААААААААА! – кричал,
– аааааааа, – отвечало эхо.
– АААААА!!!!! – кричал, кричал, кричал, сорвал голос, сорвал, закашлялся.
Из кустов вышел доктор Эггман
