Леонид Андреев - Том 4. Сашка Жегулев. Рассказы и пьесы 1911-1913

Туман густеет.

Картина 6

Чадит, догорая, масляная лампа; уже близко к рассвету. Большая, чистая, рыбацкая хижина; к потолку привешен кораблик, искусно сделанный — и даже паруса распущены. Стал он как-то невольно сосредоточием вниманья и все, кто говорит, молчит или слушает, смотрят на него, изучают каждый уже знакомый парус. За темной занавеской труп Филиппа: эта хижина принадлежала ему.

Ждут Хаггарта — его пошли искать. На лавках вдоль стены расселись старые рыбаки, сложили руки на коленях, иные словно дремлют, иные покуривают трубки. Говорят вдумчиво и осторожно: как бы не сказать чего лишнего. Когда приходит новый запоздавший рыбак, он сперва смотрит за занавеску, потом молча втискивается в ряд; и кому не хватило места на лавке, те, видимо, чувствуют себя неловко.

Аббат грузно шагает по комнате, заложив руки за спину и опустив голову; если кто попадается на дороге, молча рукой отстраняет его. Молчит и судорожно хмурит брови. Изредка взглядывает на дверь или в окно, прислушивается.

Все только мужчины. Из женщин одна Мариетт: она сидит за столом и неотступно, горящими глазами, следит за отцом. И тихо вздрагивает при каждом громком слове, звуке открываемой двери, далеких еще шагах.

Ночью пришел с моря туман и покрыл землю. И такая от тумана тишина, что слышны редкие, протяжные удары колокола: то на далеком маяке святого Креста предостерегают заблудившиеся в тумане корабли.

Чей-то голос в углу:

— По удару видно, что это не наш убил. У нас так не умеют бить. Он воткнул нож здесь, рванул сюда и почти отделил голову.

— Этого не сделаешь тупым ножом!

— Да. Этого не сделаешь и слабою рукою. Я раз видел в гавани убитого матроса: он был зарезан как раз так же.

Молчание.

— А где его мать? — спрашивает кто-то, кивая на занавеску.

— Ее отхаживает Селли. Селли взяла ее к себе.

Старый рыбак тихо спрашивает соседа:

— Тебе кто сказал?

— Меня разбудила Франсина. А тебе кто сказал, Марлэ?

— Кто-то постучал в окно.

— Кто постучал в окно?

— Не знаю.

Молчание.

— Как же ты не знаешь? Кто первый увидел?

— Кто-то проходил и увидел.

— Кому же у нас проходить? У нас некому проходить.

Рыбак с другого конца отзывается:

— У нас некому проходить. Расскажи-ка, Фома.

Фома вынимает трубку:

— Я сосед Филиппа, вот этого, — показывает на занавеску. — Да, да, вы все знаете, что я его сосед. А если кто не знает, то я опять-таки скажу, как на суде: я его сосед, вот тут рядом, — оборачивается к окну.

Входит пожилой рыбак и молча втискивается в ряд.

— Ну, что, Тибо? — спрашивает аббат, останавливаясь.

— А ничего.

— Не нашли Хаггарта?

— Нет. Такой туман, что они себя боятся потерять. Ходят и перекликаются, иные держатся за руки. И фонаря не видно в десяти шагах.

Аббат опускает голову и продолжает ходить. Старый рыбак говорит, ни к кому не обращаясь.

— Много теперь кораблей на море таращат глаза.

— Я шел как слепой, — говорит Тибо. — Слышно, как звонит святой Крест. Но он точно перебежал, звон доносится слева.

— Туман обманывает.

Старый Десфосо говорит:

— Этого у нас не было никогда! С тех пор, как Дюгамель багром разбил голову Жаку. Это было тридцать лет, сорок лет…

— Ты что говоришь, Десфосо? — останавливается аббат.

— Я говорю: с тех пор, как Дюгамель разбил голову Жаку…

— Да, да! — говорит аббат и снова ходит.

— Тогда еще Дюгамель сам бросился со скалы в море и разбился — вон когда это было. Сам так и бросился.

Мариетт вздрагивает и с ненавистью смотрит на говорящего. Молчание.

— Ты что рассказываешь, Фома?

Фома вынимает трубку:

— Больше ничего, как кто-то постучал ко мне в окно.

— Ты не знаешь, кто?

— Нет. Да и ты никогда, не узнаешь. Вот я и вышел, гляжу, а Филипп сидит у своей двери. Ну, я и не удивился: Филипп часто стал бродить по ночам с тех пор, как…

Нерешительно умолкает. Мариетт резко:

— С каких пор? Ты сказал: с тех пор?

Молчание. Отвечает Десфосо, прямо и тяжело:

— Как пришел твой Хаггарт. Рассказывай, Фома

— Я ему и говорю: ты зачем стучишь, Филипп? Тебе что-нибудь надо? А он молчит.

— А он молчит?

— А он молчит. Так если тебе ничего не надо, иди-ка ты лучше спать, дружище — говорю я. А он молчит. Глянул я, а горло у него и перехвачено.

Мариетт вздрагивает и с ненавистью смотрит на говорящего. Молчание. Входит новый рыбак, глядит за занавеску и молча втискивается в ряды. Слышны за дверью женские голоса; аббат останавливается.

— Эй, Лебон! Прогони женщин, — говорит он: — им тут нечего делать, скажи.

Лебон идет.

— Погоди, — останавливается аббат. — Спроси, как его мать, ее отхаживает Селли.

Десфосо говорит:

— Ты говоришь, прогнать женщин, аббат. А твоя дочь? — она здесь.

Аббат смотрит на Мариетт, и та говорит:

— Я отсюда не пойду.

Молчание. Аббат снова шагает; смотрит на привешенный кораблик и спрашивает:

— Это он делал?

Все смотрят на корабль.

— Он, — отвечает Десфосо. — Это он сделал, когда хотел плыть в Америку матросом. Тогда он все расспрашивал меня, как снастится трехмачтовый бриг.

Снова все смотрят на корабль, на его аккуратненькие паруса-лоскуточки. Входит Лебон.

— Не знаю, как тебе сказать, аббат. Женщины говорят, будто Хаггарта и его матроса ведут сюда. Женщины боятся.

Мариетт вздрагивает и переводит глаза на дверь; аббат останавливается:

— Ого, уже светает, туман синеет! — говорит один рыбак другому, но голос его срывается.

— Да. Отлив начался, — отвечает тот глухо.

Молчание — и в молчании звучат нестройные шаги идущих. Несколько молодых рыбаков с возбужденными лицами вводят связанного Хаггарта и за ним проталкивают Хорре, также связанного, Хаггарт спокоен; у матроса, как только его связали, появилось что-то свободно-хищное в движениях, в ухватке, в остроте бегающего взора.

Один из приведших Хаггарта тихо говорит аббату:

— Он был около церкви. Мы десять раз проходили мимо и не видели никого, пока он сам не позвал: вы не меня ищете? Такой туман, отец.

Аббат молча кивает головой и садится. Мариетт бледными губами улыбается мужу, но тот не смотрит на нее — так же, как и все, он удивленно уставился глазами на игрушечный кораблик.

— Здравствуй, Хаггарт, — говорит аббат.

— Здравствуй, отец.

— Это ты мне говоришь: отец?

— Тебе.

— Ты ошибся, Хаггарт. Я тебе не отец.

Рыбаки одобрительно переглядываются.

— Ну, тогда здравствуй, аббат, — с внезапным равнодушием говорит Хаггарт и снова с интересом рассматривает кораблик.

Хорре бормочет:

— Так, так держись, Нони.

— Кто делал эту игрушку? — спрашивает Хаггарт, но не получает ответа.

— Здравствуй, Гарт! — говорит Мариетт, улыбаясь. — Это я, твоя жена, Мариетт. Дай, я развяжу тебе руки.

С улыбкой, делая вид, что не замечает кровавых пятен, распутывает веревки. Все молча смотрят на нее; смотрит и Хаггарт на ее склоненную тревожную голову.

— Благодарю, — говорит он, расправляя руки.

— Хорошо бы и мне развязать руки, — говорит Хорре, но не получает ответа.

Аббат. Хаггарт, это ты убил Филиппа?

Хаггарт. Я.

Аббат. Не скажешь ли ты, — эй, ты, Хаггарт! — что ты сам своей рукою убил его? Может быть, ты сказал матросу: матрос, пойди, убей Филиппа, и он это сделал, так как любит тебя и чтит, как начальника? Может быть, так вышло дело? — скажи, Хаггарт. Я называл тебя сыном, Хаггарт.

Хаггарт. Нет, я не приказывал матросу. Я сам своею рукою убил Филиппа.

Молчание.

Хорре. Нони! Скажи-ка им, чтобы развязали мне руки и отдали трубку!

— Не торопись! — гремит поп. — Побудешь и связанным, пьяница! И бойся развязанной веревки, как бы не свернулась она петлей.

Но, следуя какому-то неуловимому движению или взгляду Хаггарта, Мариетт подходит к матросу и распутывает узлы. И снова все молча смотрят на ее склоненную, тревожную голову. Потом переводят глаза на Хаггарта — как смотрели прежде на кораблик, так теперь на него.