Нет причины для тревоги - Зиновий Зиник

вам: уезжайте, чего же вы не уезжаете?» – кружила Алефтина вокруг стола, разливая по стаканам. Поморщась от проглоченной водки, мужчины взглянули друг на друга. В этот момент, как будто по заказу, пластинка на проигрывателе с песнями из советских кинофильмов запела басом Поля Робсона о том, как широка страна моя родная, из кинофильма «Цирк», где сюжет про маму, бежавшую с негритенком из расистской Америки, как будто повторял историю семейства Эдмунда. Нет для нас ни черных, ни цветных. За столом никто у нас не Лифшиц.

«За столом никто из нас не Лифшиц – что это значит?» – спросил Маркин.

«Значит что?» – не понял Максим.

«То есть за столом все Лифшицы?» – спросил Маркин.

«Ты что, русский язык забыл? Никто из нас не Лифшиц. То есть среди нас Лифшица нет», – сказал Максим.

«Не понимаю. Никто – не – Лифшиц. То есть каждый – Лифшиц».

«Глупости. Никто из нас не Лифшиц – значит: ни ты, ни я, никто из нас не носит фамилию Лифшиц. Это разговорный русский. Двойное отрицание».

«Двойное отрицание. Суть российской действительности».

«От ваших споров все птички передохли. Кончаем разговоры, объявляю белый танец», – и Алефтина, сменив на проигрывателе пластинку на нечто космополитическое, подхватила всех троих за руки и потянула в нелепый хоровод. Может быть, эта лихая пляска и изменила ход не только этого вечера, но и всей Максимовой жизни. В этом было нечто шаманское. Аля-Алефтина косила по-лошадиному глазом на смуглые скулы Эдмунда и игнорировала очкастого Маркина, грузно топтавшегося рядом невпопад, подпрыгивающего с рвением, но безрезультатно, как будто это был не танец, а подножка громыхающего переполненного трамвая, откуда его выталкивала очередь. Сам Максим, думаю, выглядел бы так же нелепо, если бы позволил себе следовать вовсю шаманскому заводу этой троицы.

Пробравшись к окну, он взглянул в ночную мглу: тьма отвоевывала у дымной мглы территорию города, но смешивалась со своим соперником по стиранию границ, особенно когда стали зажигаться по всему горизонту огни – и окон, и фонарей, и автомобильных фар, в закатном освещении, с багровым диском заходящего солнца сквозь дымную мглу, как будто уличным семафором твердящего: «Проезда нет». Зажглись огоньки и по периметру главной башни ипподрома на Беговой. Башня обрела контуры чуть ли не храма, вырастающего из мглы; того самого храма на священной горе, который Максим увидел пару лет спустя с террасы дома в старом квартале Иерусалима. Или же сейчас он придумал этот образ, вспоминая сцену у себя в московской квартире уже с иерусалимским опытом в уме? Это был один из тех моментов сочинения мемуарной истории из собственной жизни, когда воспоминание о будущих событиях мешалось с восприятием в памяти описываемого настоящего. Максим не был уверен насчет образа храма в дымной мгле, но точно помнил, как тоскливо возвышалась по соседству подсвеченная огоньками вышка подъемного крана. Эта вышка гляделась не как лагерная, а была явно репликой высоченного муэдзина из разговоров о сионизме с Маркиным. Завывания муэдзина в уме у Максима были завываниями музыки в комнате за спиной.

Он оглянулся. Комната, погружавшаяся в сумерки, приобретала черты пустынной пещерности, и неказистые, на свалках подобранные шкаф, и кресло, и продавленный диван, покрывшиеся за дни дымной засухи слоем пыли, сливались со стенами и становились пещерными наростами с отблесками багрового закатного костра из оконного проема. И этот первобытный отсвет, выхватывая из пыльного остатка дня мулатское лицо Эдмунда, еще дальше уводил его из здешних мест. Может быть, иллюзия усиливалась африканским освещением всей сцены, но с каждым шажком, с каждым незаметным поворотом бедра и отлетом руки Эдмунд становился все недостижимее, как будто уходил в собственное тело, которое слушалось только себя самого, и больше никого; он повторял одно и то же движение, как будто отряхивался от воды, но не как человек, а как дикое животное отряхивает резким вздрогом свой блестящий мех. Он отряхивал в этом зацикленном вздроге все кухонное, наше, собесовское и советское, потливость членов президиума на закрытых собраниях, пытливость пионерских линеек и кропотливость милицейских протоколов. С каждым поворотом собственного тела он лишь возвращался к самому себе, окончательно переселялся в собственное отличие, эмигрировал в свою историческую родину, под небо своей Африки, которой не было названия, но которая обретала суверенитет и независимость с каждым витком долгоиграющей пластинки. На их глазах он сам по себе становился заграницей, оставляя всех у гаснущего костра первобытной обездоленности московских пещер. Он уже был заграничным посланником, вольным чужеземцем, перед которым туземная рабыня Алефтина исполняла прощальный экзерсис в надежде, что он возьмет ее с собой в хорошие соседи, в далекие края. С рвением имитируя, как всякая туземка, замашки чужеземца, она не отступала от него ни на шаг, с полузакрытыми глазами заучивая наизусть этот уход в собственное тело, как в другую страну; ее прозрачная летняя блузка, окончательно взмокнув, прилипнув к телу, стала еще прозрачней; ее босые ноги (она успела сбросить туфли), взлетающие вперекрест мечущимся рукам, создавали впечатление, что она вообще голая и ничуть этого не смущается.

И при этой голизне вдвойне нелепо гляделся прыгающий рядом Маркин. И его, задыхающегося, в этот танец другой жизни не принимали. Маркин остановился, глотая воздух по-рыбьи, и, хватаясь за грудь, попятился задом в угол, и, споткнувшись, плюхнулся мешком на пол. «Воды!» – прохрипел он. Максим метнулся на кухню, по дороге щелкая выключателем. В резкой фотографической вспышке света выдвинулась на первый план недопитая бутылка водки, заляпанные тарелки, вывалившиеся на стол окурки из переполненной жестянки вместо пепельницы – мусор праздника, оставленного на полуслове, на недопитой рюмке, для других танцев в другом мире. Максим бросился к раковине, за стаканом воды для Маркина, но тот, с пьяной выносливостью, ввалился за ним в кухню, двинулся, шатаясь, к столу, схватил первую попавшуюся посудину и, не обращая внимания на предостерегающий окрик, опрокинул содержимое в рот. Неизвестно, чего там было, скорее всего недопитая порция водки, потому что от обморочного приступа он явно оправился, но зато окончательно опьянел. Он шагнул к Максиму, сопящий, со сползающими на нос очками, и, властно опустив на плечо руку, загнал его к стулу в углу.

«Я знаю, ведь ты надо мной хихикаешь, да? Марксизм, дурак, опровергал из-за папочки, теперь вот кошерность: мясо с молочным не ест, что, мол, за придурь. Надо мной легко смеяться. Ты как-то умеешь выживать сам по себе, а мне нужна идея, такая идея, которая всем видна и с которой можно спорить, чтобы, споря, защищаться. Может, это все и глупости про мясо с молочным и езду по субботам, но зачем же за это дразнить, если это помогает таким, как я, выбраться из партийного