Зинаида Гиппиус - Том 3. Алый меч

– Я искала слова, и нашла… И другие искали, как я, – и нашли. Слово соединяющее. И такое, в нем все. – она протянула к Андрею сжатую белую руку, худую, обвитую четками. – Разомкни его только, а там уже все есть…

И нежно и медленно она разжимала бледные пальцы.

– Это слово «монастырь»? Отрешение от мира? Или экстаз? Или ты не в монастыре его нашла?

– Я везде его нашла. И в монастыре мне нужно было… А ты не понимаешь. Ты все думаешь – слово о том сейчас же, как жить. Жить – в экстазе или в отречении, или еще как-нибудь. Слово – не то. Слово не как жить, а в слове, если его взять и раскрыть, – можно увидеть все о жизни.

Она помолчала.

– А из монастыря я теперь уйду. Им не нужно, у них свое. Скоро уйду.

– Куда уйдешь?

– К другим людям. К тем, которым нужно.

– К кому же это? К бедным? К несчастным? Она взглянула удивленно.

– К каким бедным? Может быть, и к бедным. К тем, кому нужно слово, кто его искал, как я.

– А ты знаешь, кому нужно?

– Да, я многих уже знаю. К ним и уйду.

– Кто же это? Ученики твои? Таинственное проповедничество?

Андрей сам не знал, как случилось, что он говорил с Май, с Марией, таким голосом. Но внутри у него все дрожало, не то от злобы, не то от ненависти к себе, совсем уже непонятной.

Мария была спокойна.

– Проповедничество? – повторила она тщательно. – Нет, нет. Они тоже, они сами знают слово. Мы вместе знаем. Слово – оно тоже и знак, для сообщения.

– Масонский орден это, что ли? Или теософское общество какое-нибудь? Или Армия Спасения?

– О, нет, Андрей, ты все не о том, не так. Я о слове говорю, которое землю, мир наполняет, а ты о разных обществах, о теософии… Нет, не теософия, нет, не Армия Спасения… – Она улыбнулась. – Люди, которые знают – их еще немного… – И они все русские, как ты. Но слово для всех нужно, то есть может быть нужно.

Андрей снял шляпу и провел своей красивой рукой по волосам.

– А мне, что же, ты не скажешь этого слова? Или мне, по-твоему, не нужно?

– Нет тебе нужно. Я тебе скажу.

Андрею вдруг стало страшно. Здравый смысл повторял ему, с убедительностью, что все это явная чепуха и нелепость, что никакого такого «слова» нет и не может быть, и вообще какая-то не то придурь, не то сумасшествие в этом свидании и разговоре – однако ему было страшно. А вдруг есть слово? А вдруг она сейчас скажет – и все перевернется? Что за детство!

Мария задумчиво проговорила, глядя поверх шепчущей воды, на далекие, опаловые острова.

– У тебя ничего нет теперь, ни людей, ни жизни, ни вот этой воды под небом… Потому что оно все только в слове горит… А слово – в нем…

– Ну, – Бог, что ли, это слово? – почти закричал Андрей. – Бог всяческая во всем? Разлит в природе? Пантеизм? Умру – с тучкой сольюсь? Это, что ли?

Май покачала головой, грустно и тихо.

– Андрей, Андрей, прости меня. Не бойся. Я теперь не скажу тебе слова. Ты сам подойдешь, тогда можно сказать. Я тебя не оставлю. Ты теперь только помни, что оно есть.

Андрей весь поник и утомленно молчал.

– И я люблю тебя, – прибавила Май.

– Любишь? А я… не знаю, люблю ли тебя. Я теперь уж совсем ничего не знаю.

– Ты только помни, что все – есть. Это помни.

Она сказала и повторила настойчиво последние слова.

Ну, я буду помнить, – с покорной беспомощностью произнес Андрей. – Я буду. Ты не оставишь. А другие, не те, которых «немного», а все другие? Ты в монастыре жила. Ты не знаешь. Жизнь грубая, черная, простая… каждый день. Муть у всех. Больные все, и есть хотят и смерть…

– И смерть? – спросила она.

– Да, да, вот еще одно… Еще один, третий вопрос…

Он торопился, точно боялся, что забудет то, что вдруг ему стало ясно.

– Как жить, да? Как любить, да? И еще… и еще – как умирать?

Она молчала.

– Или это тоже есть в слове? Есть?

– Да, есть.

Они замолчали, и оба молчали долго. Сверху, с невидной дорожки, уже не слышно было шелеста шагов и говора гуляющих, только вода шепталась. По морю пошли бледные, шелковые полосы.

Мария поднялась.

– Прощай, – сказала она. – Мне пора. Ты скоро уедешь. Я тоже уеду. Но мы еще увидимся. Прощай.

И она ушла, а Андрей остался, и долго сидел на каменных ступенях, ни о чем не думая, не вспомнив о часе обеда.

Катя очень сердилась, что Андрей опоздал. Опять заговорила об отъезде.

– Бог знает, что с тобой ни поделалось здесь! Пропадаешь, я беспокоюсь, сижу одна… Чего ни передумаю! С горы упал, или что… И вялый какой-то. Ну тебя совсем! Поедем-ка. Вот в субботу, легкий день. Билеты возьмем в этой конторе ихней. Без хлопот. Завтра же и возьмем. Они и за багажом придут, и все. Вместе, что ли, пойдем брать? Или ты один?

– Ну хоть вместе.

– Да чего ты? Голова болит? Напекся за эти дни на солнце-то, и стал разварным. А тебе, вот, письмо. От Ивана Алексеевича, должно быть.

Андрей немного оживился и стал читать письмо. Он как-то отупел, на все соглашался, не выходил по утрам один, ничего не читал, вечером сидел молча на черном балконе и глядел вдаль, на то потухающий, то вспыхивающий многоцветный огонь маяка.

Иван Алексеевич, их земский врач, молодой и работящий человек, считался приятелем Андрея. Андрею он нравился, но и возбуждал зависть. Андрей заранее знал, что напишет ему Иван Алексеевич. Ну, конечно, станет упрекать его в безделье и что он не имел права бросать то, что начал, что нужны руки и энергия что Андрей опомнится – да будет поздно…

Так оно все и было.

«…Я надеюсь и даже убежден, дорогой мой Андрей Николаевич, – заканчивалось письмо, – что чудеса Европы и вся заграничная жизнь встряхнут вас. И полноты у вас поубавится, оживете, а то на домашней перинке (прошу прощения у великолепной Екатерины Ивановны, целую ручки!) как-то обленились. По вашему темпераменту вам такие встряски необходимы. А то окончательным меланхоликом станете, а это в наше горячее время – дело неподходящее. У нас, подумайте, какая ныне пошла история…»

Следовало длинное описание не одной, а многих историй, и рассказывал их доктор живо, с живым, молодым и справедливым негодованием.

– Ну что ж он пишет? – поинтересовалась Катя.

– Прочти. И он упрекает, что с жиру бешусь, – прибавил Андрей тише, точно про себя, и слабо улыбнулся.

Кате очень понравилось письмо.

– Вот видишь! Видишь! Отличный человек этот Иван Алексеевич! Что до жены его – не похвалю. Дастся же такое несчастье хорошему человеку! Вертунья да и дрянь!

И прибавила:

– Что ж, Андрюша, ты думаешь опять взяться за дело? Ведь ты нужен, пойми – нужен! Это ясно.

– Да не могу я… – начал он, но оборвал и сказал просто:

– Не знаю еще. Посмотрю. Там видно будет.

Утром шел дождь, но потом прояснилось, стало жарко, и только влажно и душно, как в оранжерее. Не сыро, а именно влажно, бархатно. Желтое солнце золотило море и блестящие деревья. Утром никто не выходил, после обеда решено было пойти или поехать куда-нибудь всем вместе. Соскучившийся в комнатах Митя радовался, прыгал и приставал ко всем. Длинные волосы его от влажности закрутились в кольца, и он еще больше стал похож на девочку.

За обедом Кате вдруг стало нехорошо, и, когда поднялись наверх, – она поспешно сняла корсет и прилегла на кушетку.

– Нет, Андрюша, я сегодня не могу. Как хочешь, опять одеваться и идти, – не могу. Надо отдохнуть один день. Ведь потом ехать сколько, нельзя же перед дорогой…

– Да что с тобой? – спросил Андрей, – что ты чувствуешь? Может быть, хуже так пролежать целый день без воздуха… Отдохни и пойдем. Смотри, Митя совсем приуныл.

– Нет, нет. Я и к ужину не сойду, велю сюда все принести. Уж я знаю, лучше денек отдохнуть. Ты не бойся, – прибавила она, многозначительно улыбаясь, – это не опасно. Просто, кажется, я опять…

– Что опять?

– Ну, недогадливый Андрей Николаевич! Догадайтесь, не так трудно!

И она снова улыбнулась, не без жеманности.

Андрей догадался. В первые годы, когда Катя объявляла ему о своей новой беременности, ему было приятно, любопытно и гордо. Потом он привык, принимал известие с равнодушием. На этот раз – оно его поразило. Хотя поражаться решительно было нечем.

«Ребенок, – думал Андрей. – Новый ребенок, опять, мой. Откуда? Когда же?.. Ведь не от того, что было несколько дней тому назад? Какие глупости я думаю! Но когда же он?.. Дома перед отъездом? В Вене? Не помню… Совсем не помню. Все время было, все время, – и ничего не помню. А он есть… Так странно!»

– Трудно только рассчитать, когда, – продолжала Катя. – К весне, пожалуй, в апреле, в мае…

«И она не знает, – думал Андрей. – И она, как я, не помнит и не замечает…»

– Мне хотелось бы девочку, у нас девочек мало… – И Катя не без сентиментальности взглянула на Андрея. – И мало их у нас, да и девочки к матери как-то нежнее. А тебе кого хотелось бы? Девочку?