Борис Екимов - Рассказы

А я и теперь жалею. Десять лет уж прошло. А я как вспомню тот хутор, потерянный в снегах... Вспомню - и на душе делается нехорошо.

ЧТО СКАЖЕТ КУМ НИКОЛАЙ

К Шелухиным из деревни приехал кум Николай, кое-что для машины достать. Помыкаться, конечно, пришлось, и по магазинам, и на толчок съездить, да и по знакомым. Помыкались, но достали. Что нужно было, все достали. И по этому поводу, да и просто вроде на прощанье, вчера вечером посидели хорошо, выпили, песни попели. Культурно, без шума и крика, как положено.

Нынче с утра жена побежала в магазины: куме да ребятишкам подарков купить. А сам Шелухин за пивом сходил, прогулялся. И теперь сидели они с кумом Николаем на кухне, завтракали.

За окном стояло тусклое городское утро. Но зажигать света не стали, как-то лучше без него, глаза не режет. И тихо было в квартире и в доме - воскресенье, утро. Сидели беседовали, пивко попивали.

Яркий электрический свет вспыхнул вдруг так неожиданно, что и Шелухин, и кум Николай вздрогнули, зажмурились. А из коридора донесся радостный смех. Это Павлушка, сын Шелухина, проснулся и баловал.

- А ну, выключи сейчас же, - строго сказал Шелухин. - Здоровый, а дурак...

Павлушка свет выключил, досмеялся и ушел умываться.

Скоро он вновь объявился, на пороге кухни встал, за дверь уцепился и стал покачиваться вместе с нею вперед-назад, то являя себя, то скрываясь.

Шелухин засмеялся.

- Вот, - сказал он, - возьмите его за рубль двадцать. В пятом классе, а все на дверях висит, катается. Иди завтракай, чадо.

Чадо на приглашение отца не откликнулось, а продолжало свою игру, открывая и затворяя дверь кухни. Шелухин вздохнул.

- Говори не говори, как об стенку... Дядя Коля вон поглядит, приедет и своим скажет: Павлушка в обезьяну превращается. На чем попадя виснет, качается... как обезьяна. Хвост уже начинает расти...- И Шелухин рассмеялся. Очень ему понравилась эта мысль. - Точно, хвост! - радостно смеясь, повернулся он к куму Николаю. - Так и скажи своим.

Павлушка дверь оставил, ушел в комнату и оттуда, издали, обиженно крикнул:

- А может, у тебя у самого хвост! А не у меня.

- О! Видел?! - обрадованно воскликнул Шелухин.- Во как с отцом разговаривать надо! Понял?

- Да-а, - неопределенно ответил кум Николай.

- А чего с него дальше будет? - продолжал подсмеиваться Шелухин.

- Чего надо, то и будет, - угрюмо ответил из комнаты Павлушка.

- Вот так,- развел руками Шелухин. И тут ему стало несколько неловко. Все же чужой человек рядом сидел. Хоть и родня, но чужой. И неизвестно, как он все это примет и как потом в деревне своим рассказывать будет.

- С тобой отец ведь говорит, - уже без усмешки, ровно, рассудительно начал Шелухин, - а ты как отвечаешь. Как вот тебе не стыдно?

- Тебе не стыдно, а мне чего... - нехотя, просто чтобы не молчать, огрызнулся Павлушка.

- А чего... - изумился Шелухин.- Мне-то чего стыдиться? Здорово...

- Ну, и мне нечего, - равнодушно ответил Павлушка, снова появляясь на кухне. Он пить захотел и пил компот прямо из кастрюли; пил, а глаза его на отца глядели, настороженно глядели, невесело.

- Нахалюга ты все-таки,- огорченно вздохнул Шелухин. - Чего ты выставился?

- Напьюсь и уйду, - ответил Павлушка, сделал еще несколько глотков и ушел в дальнюю комнату. Там он уселся с ногами на диван и сидел скучный. Не по себе ему было. Вдруг дядя Николай и вправду про хвост и про обезьяну расскажет дома? Расскажет, смеяться будут. Тогда летом хоть не приезжай. Особенно если Колька Финогенов узнает. Лучше тогда не ездить. Тот все лето будет хвостатым или мартышкой какой-нибудь дразнить. Лишь бы себя выставить, а его, Павлушку, на смех поднять. Перед всеми, особенно перед девчатами. Лучше уж не ездить, не позориться.

А сам Шелухин начинал злиться. Он понимал, что спорить с сыном бессмысленно, даже смешно. Все же он взрослый, а тот - пацан. Шелухин залпом пиво выпил, закурил. И все же ему было не по себе. Получалось, что Павлушка над ним верх взял, за ним последнее слово осталось. Это было обидно. Тем более перед кумом.

И вдруг Шелухину мысль пришла хитрая.

- Конечно, - нарочно смиренным тоном начал он.- Ты грамотный, говорок, куда отцу до тебя. Вот ты бы в школе так, - со сдержанной издевкой продолжал он,- в школе бы так отвечал на уроках. А то там ты... молчишь как телок. Вот покажи дяде Николаю дневник. Похвались, какой ты умный. Отец у тебя пенек... А вот ты какой?! Покажи, чего тебе в дневник ставят, как учителя пишут, - и рассмеялся легко, заливисто и, куму Николаю подморгнув, продолжал: - Чего язык прикусил? То слова не дашь сказать! Покажи свои колы, - он даже зажмурился от удовольствия, - похвались! Дядя Коля в деревне своим расскажет. - Шелухин поднялся, к дверям подошел, выглянул. - Ну, я сам сейчас покажу, - и направился в прихожую, где у сына всегда портфель стоял.

Павлушка выбежал из комнаты и успел-таки вперед отца в прихожую заскочить. Схватил он портфель и, прижав его к животу, бросился назад. Шелухин цапнул сына обеими руками, но тот крутанулся, вырвался, лишь рубашка расстегнулась, обнажая узкую грудь. В мгновение унесся сын во вторую комнату и там остановился, у задней стены, за столом.

Шелухин двинулся за ним. Прошел дверь. Начал обходить стол. А Павлушка по кругу, от него, к теперь свободной двери. В один прыжок вернулся Шелухин назад. Они стояли друг против друга. Их разделяла комната и большой круглый стол, застеленный бордовой плюшевой скатертью с кистями.

Павлушка зло засмеялся.

- Ну, что... - сказал он. - Поймал? Но вдруг взгляд его испуганно метнулся за спину отца. Кум Николай шел на помощь. Большой, широкоплечий, он остановился в дверях, заслоняя собой весь проем. У Павлушки рот приоткрылся, а глаза, помаргивая растерянно, глядели на дядю Николая. Мальчишка еще не верил, что все кончено. "Может, он просто подошел посмотреть, а мешаться не будет", мелькнуло у него в голове. Но кум Николай стоял в дверях твердо, даже ноги раздвинул, показывая, что обойти его нельзя. Стоял, подсмеивался, потом проговорил: "Посмотрим, посмотрим".

Отец тоже засмеялся, довольный.

- Ну, что, - сказал он. - Руки вверх, сдавайся...- и медленно, наслаждаясь своей победой, стал подходить к сыну.

Павлушка побледнел, опустил портфель. Рубаха его расстегнулась совсем и даже сдвинулась на плечах, раскрывая острые ключицы и жалкую, узкую, белую с синевой мальчишечью грудь. И впалый живот, на котором штаны не держались. Павлушка решил биться до конца. Он не знал пока, что будет делать: кусать, царапать, орать, но твердо знал, что портфеля не отдаст.

В последний момент, когда рука отца уже потянулась, Павлушку вдруг осенило. И он, легко отпрыгнув к окну, бросил портфель в распахнутую форточку и засмеялся сдавленно.

- Иди бери, - сказал он. - Иди... - и пошел мимо отца, который к окну шагнул, мимо кума Николая, тот посторонился и глядел вслед немного испуганно. Бормоча под нос: "Бери, бери... Иди бери..." - Павлушка ботинки натянул, схватил пальто и выбежал из квартиры.

Черный портфель лежал внизу, на синеватом асфальте. Мальчишка к нему подошел, маленький. И теперь, задрав голову, вверх глядел.

- Вот это да... - поморщился кум Николай. - С характером...

- Принесет, - строго ответил Шелухин. - Принесет сам, никуда не денется.

Они вернулись на кухню, налили пива и стали прикидывать, на какой поезд куму Николаю взять билет, чтобы не ночью приехать. Потому что если ночью приедешь, то ни попутных машин, ни тракторов. До утра придется на станции торчать. А зачем, когда можно приехать днем...

ЗУБ

У Петра Гуреева, бригадира жестянщиков "Межсельхозстроя", заболел зуб. Да так заболел, что хоть на стенку лезь. Всю ночь Петро маялся; и грел зуб, и морозил его, какой только гадости себе в рот не пихал: ватку одеколоном мочил, нашатырем, зубную пасту прикладывал, какую-то еще вонючую пакость, курил до одури - ничего не помогало. Жена с ним измучилась.

- Ну тебя, - сказала она. - Не знаю больше чем... Бабки вот говорят, помет куриный помогает.

- Чего?.. - изумился Петро.

- Помет, говорю, куриный...

- А больше ничего не придумаешь? - обиделся Петро.

- Припрет - не только жевать, глотать будешь.

- Точно, - с тоской согласился Петро.

Но, видать, еще не приперло.

- Водяры пузырь заглотить, - сказал он. - Это бы лучше всего.

- У тебя одно на уме... - вздохнула жена.- Ладно, я спать буду, уж вставать скоро.

- Спи... - зло ответил Петро и пошел во двор.

Он смолил там сигареты и по двору бегал, подвывая. Матерился. Отводил душу. Материться он умел.

Лишь перед утром он заснул ненадолго, чуть свет вскочил и принялся собираться в больницу. Побрился, рубашку чистую надел и помчался. По дороге к мастеру забежал, предупредил, что задержится. Как раз сегодня Петрова бригада должна была в колхоз ехать, вентиляцию на ферме устанавливать. Уже машины были занаряжены, и в колхозе их ждали. Так что отложить было нельзя, и Петро мастеру сказал, что он задержится, но как штык к десяти будет. Пускай все грузят и ждут.