Без исхода - Константин Михайлович Станюкович

вот тоже похудели. Давно здесь?

— Неделю. Приехала дебютировать.

— Вот как! Значит, с Грязнопольем совсем расстались?

— Совсем! — заметила, краснея, Ленорм и стала снимать шляпку. — Вы позволите? Я ведь у вас собираюсь чай пить, если только не прогоните.

— Что вы! Я, напротив, рад живого человека увидать. Дайте-ка шляпку, мы ее вот сюда, на этажерку, поставим, а то у меня здесь пыли немало. Вы со сливками или с лимоном любите?

— Все равно.

— Ну, так пейте с лимоном. Сливки здесь не Грязнопольские.

Он пошел к Анне Петровне просить ее насчет самовара.

— Все готово. Вот, глядите, и сухарики, и сливки, и лимон, — все как следует. Хорошо? — спрашивала Анна Петровна, не без гордости указывая на поднос, на котором красовались заветная фарфоровая чашка, стакан, новый чайный сервиз и маленькие салфеточки.

Ленорм быстрым взглядом окинула комнату Черемисова; в ней было мрачно и отдавало сыростью. Она сразу поняла, что Черемисов сильно нуждается.

— Сейчас подадут самовар. Садитесь-ка на кресло, — не бойтесь, не упадет; наружность у этого кресла обманчива. Ну, что в Грязнополье нового, хорошего? — спрашивал Черемисов.

— Ничего хорошего, ничего нового… Люди живут, сплетничают и…

— И полнеют?

— Пожалуй…

— О Стрекаловых ничего не слыхали?

— Как же. Он получил концессию.

— Значит, вполне счастлив?

— Еще бы!

— И жена его тоже?

— Они ведь счастие делят вместе! — засмеялась Ленорм.

— А что Ольга Николаевна?

— Вы разве ничего не знаете?

— Нет, ничего не знаю. Откуда мне знать!

— Ольга была очень больна…

— Что с ней?

— Была горячка…

— А теперь? — быстро перебил Глеб.

— Теперь поправляется. Бедняжка чуть не умерла…

— Давно заболела?

— Месяца два тому назад. Я слышала, она вдруг слегла. Лучшие доктора были…

Черемисов замолчал. Молчала и Ленорм. Наконец она сказала:

— Глеб Петрович, позвольте мне сделать вам вопрос в качестве… ну, хоть в качестве приятеля, искренно к вам расположенного.

— Делайте.

— Ведь вы любите Ольгу?

— Ну? — сурово заметил Черемисов, нахмуриваясь.

— И она любит вас, я это знаю…

— Что же дальше?

— Как что? Счастье…

— Не жирно ли будет? Вы вот займитесь-ка чаем. Полюбуйтесь, какая у меня чудная хозяйка! — заметил Глеб, указывая на поданный кухаркою чайный прибор.

Ленорм стала разливать чай.

— Так отчего же это, как вы говорите, жирно будет?

— Да так, не к лицу. Я, как вы, верно, успели заметить, живу впроголодь и не только не могу жену содержать, но и себя-то с трудом прокармливаю. Это во-первых, а во-вторых, где придется очутиться завтра — я не знаю, и следовательно…

— Следовательно, — перебила Ленорм, — вы рассуждаете, а не любите. Да разве любящей женщине лишения в тягость? Разве она с радостью не пойдет всюду за любимым человеком? Вы думаете, что я, например, хоть и люблю роскошь… впрочем, к чему я о себе говорю? — как-то грустно-шутливо заметила Ленорм. — Вы думаете, что Ольга не перенесет лишений? Ради вас она все перенесет. В вас эгоист говорит, и вы ее не любите.

— Люблю ли — знаю я. Но я не люблю себя обманывать. Лишения лишениям рознь; я знаю, что делает жизнь с людьми, если за квартиру заплатить нечем, и понимаю, что не нашему брату свивать гнезда…

— И вы не совьете?

— Вряд ли…

— Почему же?

— Да вы посмотрите на меня, посмотрите вокруг… Разве я похож на птицу, свивающую гнезда?

— Это фразы. Неужто вы весь век так проживете?

— А то как же?

— Нет, вы не любили еще! — как-то задумчиво прошептала Ленорм. — Да, вам жениться не следует…

— И, главное, поздно, если б и хотел, — усмехнулся Черемисов.

— Разве Ольга вас не любит?

— Хуже. Я написал, что ее никогда не любил…

— Это по новому способу. Ранить человека так. из-за прихоти? Когда вы писали?

— Месяца два тому назад.

— Ну да. Ведь она чуть было не умерла. Горячка у нее по вашей милости была… Значит, вы прежде говорили, что любите?

— Говорил.

— Зачем же?

— Зачем? — угрюмо спросил Глеб. — А затем, что я тоже человек; мало ли люди глупостей делают и говорят то, о чем надо молчать! Однако кончим этот разговор. Что было, то прошло. Рассказывайте о себе…

Ленорм стала рассказывать о своих театральных успехах, болтала без умолку и, прощаясь, взяла с Черемисова слово быть у нее. На следующий день она написала Ольге длинное письмо, в котором рассказывала всю правду.

LVIII

Прошло два месяца.

На третий день масляницы, в девятом часу утра, в Петербург пришел обычный почтовый поезд из Москвы. В числе пассажиров одной из первых вышла из вагона Ольга Николаевна: она торопливо прошла дебаркадер, распорядилась насчет багажа и попросила носильщика поскорей нанять карету на Васильевский остров.

Она вышла на подъезд и нетерпеливо следила глазами за носильщиком; казалось, каждая минута ей была дорога. Наконец карета была подана, чемодан уложен, она села, и карета тронулась.

— Наконец-то! — вырвалось у нее восклицание, и радостная улыбка осветила ее строгое, красивое лицо. — Только как же он тихо едет! Ах, как тихо!

Через час езды, казавшийся Ольге вечностью, карета остановилась в одной из дальних линий Васильевского острова; Ольга торопливо выскочила и дернула за звонок.

— Скажите, пожалуйста, где здесь двадцатый номер квартиры?

— Во двор, в третий этаж, — заметил дворник.

— Не снесете ли туда мой чемодан?

— Отчего ж. Снесем.

— Только, пожалуйста, поскорей.

Ольга заплатила извозчику и быстро взбежала по лестнице. Двери двадцатого номера были открыты. В коридоре было темно.

— Где ж хозяйка… Анна Петровна?

— А вот — идите прямо. Да вот они сами идут! — прибавил дворник, низко кланяясь за щедрую плату.

— Вам кого? — спрашивала Анна Петровна, осматривая Ольгу.

— Черемисова… Здоров он, поправился?

— Плох он, голубушка, плох. Сейчас доктора от него ушли, сказывали: надежды мало… Да что это вы, господь с вами?

Ольга еле держалась на ногах. Она внезапно побледнела, и губы ее нервно вздрагивали. Анна Петровна заботливо взяла ее под руки и повела к себе в комнату.

— Вы чего ж испугались? Бог милостив! Я-то, старая дура, зря болтаю. Снимите-ка шубку вашу. Вы ему сестра будете?

— Нет.

— Знакомые… приезжие… Комнату, быть может, надо?

Ольга кивнула головой.

— Комната преотличная вам будет. Как вас звать?

— Ольгой Николаевной.

— Вы, Ольга Николаевна, не пугайтесь. Что делать, родная моя. И мне жалко-то его как!.. Простудился… вот уж с месяц как пласт лежит. Ходил, знаете ли, в легкой одежде, пальтецо легонькое, а морозы были — страсть, ну и слег. И все ему, простому, незадача была последнее время. Прост он уж очень. Воспаление легких, сказывали доктора. А доктора хорошие ходят. Знакомый его, Крутовской, пригласил их. Хорошие доктора! — рассказывала