Александр Бестужев-Марлинский - Сочинения. Том 2

Декабрь 1824 или январь 1825

«Как идет кузнец да из кузницы…»

Как идет кузнец да из кузницы. Слава!Что несет кузнец? Да три ножика.Вот уж первой-то нож на злодеев вельмож,А друтой-то нож — на попов, на святош.А молитву сотворя — третий нож на царя.Кому вынется, тому сбудется:А кому сбудется, не минуется. Слава!

Декабрь 1824 или январь 1825

<К Рылееву>

Он привстал с канапе,Он понюхал ране,Он по комнате вдруг зашагал,Подошел он к бумаги стопеИ «Поэма» на ней написал.Вот приходит Плетнев,Он певец из певцов,Он взглянул, он вздрогнул, он сказал:«За возвышенный трудНе венец тебе — кнутАполлон на Руси завещал».

1823 или 1824 (?)

<Эпиграмма на Жуковского>

Из савана оделся он в ливрею,На пудру променял лавровый свой венец,С указкой втерся во дворец;И там, пред знатными сгибая шею,Он руку жмет камер-лакею…Бедный певец!

1824

Михаил Тверской

В темнице мрачной и глухойНочною празднею поройЛампада томная мелькаетИ слабым светом озаряетВ углу темницы двух мужей:Один во цвете юных дней;Другой, окованный цепями,Уже покрыт был сединами.Зачем сей старец заключенВ твоих стенах, жилище страха?Здесь век ли кончить присужден,Или ему готова плаха?..Не слышно вздохов на устах,И в пламенных его очахБожественный поной сияет.То к небу взор он подымает,То с нежной грустию глядитНа сына, полного печали,И так в утеху говорит:«В слезах довольно утопалиТвои глаза, друг добрый мой;Пора расстаться мне с тобоюИ Михайловой главоюКупить отечеству покой.Всегда будь верен правде, чести.И если хочешь, чтоб венецИмел веселью твой отец,Оставь врагов его без мести…»На площади народ шумитВ столице хищных, злобных ханов,России яростных тиранов;Он с зверской радостью глядитНа труп, весь ранами покрытый.Над ним, отчаяньем убитый,Младой князь слезы горьки льет.Свои власы, одежду рвет,Татар, Узбека укоряетИ бога мести призывает…Он внял ему, сей сильный бог,Россиянам восстать помогИ снял с лица земли тиранов:Их город стал жилищем вранов;Иссохли злачные луга,Ослабла в брани их рука,И, пораженные слугами,Они их сделали рабами.

<1824>

Шебутуи

(Водопад Станового хребта)

Стенай, шуми, поток пустынной,Неизмеримый Шебутуй,Сверкай от высоты стремниннойИ кудри пенные волнуй!Туманы, тучи и метелиНа лоне тающих громад,В гранитной зыбля колыбели,Тебя перунами поят.Но, пробужденный, ты, затворыЛьняных пелен преодолев,Играя, скачешь с гор на горы,Как на ловитве юный лев.Как летопад из вечной урны,Как неба звездомлечный путь,Ты низвергаешь волны бурныНа халцедоновую грудь;И над тобой краса природы,Блестя как райской птицы хвост,Склоняет радужные своды,Полувоздушных перлов мост.Орел на громовой дорогеКупает в радуге крыле,И серна, преклоняя роги,Глядится в зеркальной скале.А ты, клубя волною шибкой,Потока юности быстрей,То блещешь солнечной улыбкой,То меркнешь грустию теней.Катись под роковою силой,Неукротимый Шебутуй!Твое роптанье — голос милой;Твой ливень — братний поцелуй!Когда громам твоим внимаюИ в кудри льется брызгов пыль, —Невольно я припоминаюСвою таинственную быль…Тебе подобно, гордый, шумной,От высоты родимых скал,Влекомый страстию безумной,Я в бездну гибели упал!Зачем же моего паденья,Как твоего паденья дым,Дуга небесного прощеньяНе озарит лучом своим!О жребий! если в этой жизниНе знать мне радости венца, —Хоть поздней памятью обрызниМогилу тихую певца.

Май, 1829

Часы

И дум и дел земных цари,Часы, ваш лик сияет страшен,В короне пламенной зари,На высоте могучих башен,И взор блюстительный в медиГорит, неотразимо верный,И сердце времени в бесчувственной грудиЧуть зыблется приливом силы мерной.Оживлены чугунного стрелойНа вас таинственные роки,И оглашает вещий бойЗемле небесные уроки.Но блеск, но голос ваш для ветреных племенЗвучит и озаряет даромПодобно молнии неведомых письмен,Начертанных пред Валтасаром.«Летучее мгновение лови, —Поет любимцу голос лести, —В нем золото и ароматы чести,Последний пир, свидания любвиИ наслажденья тайной мести».И в думе нет, что упований прахДыханье времени уносит,Что каждый маятника взмахЦветы неверной жизни косит.Заботно времени шаги считает онИ бой к веселию призывный;Еще не смолк металла звон,А где же ты, мечты поклонник дивный?Окован ли безбрежный океанВенцом валов — минутной пеной?Детям ли дней дался победный санНад волей века неизменной?Безумен клик: «хочу — могу».Вознес Наполеон строптивую десницу,Сдержать мечтая на бегуСтремимую веками колесницу…Она промчалась! Где ж твой меч,Где прах твой, полубог гордыни?Твоя молва — оркан пустыни,Твой след — поля напрасных сеч.Возникли светлые народов поколеньяИ внемлют о тебе сомнительную речьС улыбкой хладного презренья.

1829

К облаку

Куда столь быстро, и легко,И гордо, и прелестноТы пролетаешь, облачко,Скиталец поднебесный?Земли бездомное дитя,Игралище погоды,Напрасно, радугой блестя,Ты, радостью природы!Завоет вихрь, взметая прах, —И ты из лона звезднаДождем растаешь на степяхБесславно, бесполезно!..Блести, лети на ветерке,Подобно нашей доле, —И я погибну вдалекеОт родины и воли!

1829. Якутск

Статьи

Взгляд на старую и новую словесность в России*

Гений красноречия и поэзии, гражданин всех стран, ровесник всех возрастов народов, не был чужд и предкам нашим. Чувства и страсти свойственны каждому; по страсть к славе в народе воинственном необходимо требует одушевляющих песней, и славяне, на берегах Дуная, Днепра и Волхова, оглашали дебри гимнами победными. До XII века, однако же, мы не находим письменных памятников русской поэзии: все прочее сокрывается в тумане преданий и гаданий. Бытописания нашего языка еще невнятнее народных: вероятно, что варяго-россы (норманны), пришлецы скандинавские, слили воедино с родом славянским язык и племена свои, и от сего-то смешения произошел язык собственно русский; но когда и каким образом отделился он от своего родоначальника, никто определить не может. С Библиею (в X веке), написанною на болгаро-сербском наречии, славянизм наследовал от греков красоты, прихоти, обороты, словосложность и словосочинение эллинские. Переводчики священных книг и последующие летописцы, люди духовного звания, желая возвыситься слогом, писали или думали писать языком церковным — и оттого испестрили славянский отечественными и местными выражениями и формами, вовсе ему не свойственными. Между тем язык русский обживался в обществе и постепенно терял свою первобытную дикость, хотя редко был письменным и никогда книжным. Владычество татар впечатлело в нем едва заметные следы, но духовные писатели XVI и XVII столетий, воспитанные в пределах Польши, немало исказили русское слово испорченными славено-польскими выражениями. От времен Петра Великого, с учеными терминами, вкралась к нам страсть к германизму и латинизму. Век галлицизмов настал в царствование Елисаветы, и теперь только начинает язык наш отрясать с себя пыль древности и гремушки чуждых ему наречий. Нынешнее состояние оного увидим мы впоследствии; теперь мысленно пробежим политические препоны, замедлявшие ход просвещения и успехи словесности в России.