Акрам Айлисли - Репортаж с поминок

Возможно, и Садык-киши затем лишь вернулся в Бузбулак, что хотел увидеть движение времени?..

ЧЕРЕЗ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ЛЕТ

Когда я прошлым летом приехал в деревню, Садык-киши всего несколько месяцев, как появился там, но уже обвык и так сжился с бузбулакцами, что, если бы не одежда и кое-что в манере говорить, выдающее в Садыке-киши горожанина, никому бы и в голову не пришло, что этот человек пятьдесят восемь лет не показывался в Бузбулаке.

Ровесников его в деревне осталось наперечет - два-три человека. Кроме городской одежды и манеры говорить, Садыка-киши отличало от них еще и то, что он ежемесячно получал от правительства сто восемьдесят рублей пенсии. Именно поэтому бузбулакцы и считали его до некоторой степени человеком государственного значения. Но даже, если бы Садык-киши и не был человеком государственного значения, в Бузбулаке нашлось бы кому два раза в день принести ему с родника воды. К тому же был еще жив Махмуд, тот Махмуд, который с помощью Садыка попал когда-то на прием к самому доктору Нариманову и не только избавился от диабета, но; как он сам говорит, повидал "большого человека", самим богом созданного возглавлять людей. "Начальство в человеке любую болезнь понимать должно, тогда и общую болезнь лечить сможет!" - таков был вывод Махмуда после встречи с доктором Наримановым. А лекарством от диабета оказался балдырган, тот самый балдырган, которого полным-полно в горах вокруг Бузбулака. Махмуд поставил себе там палатку, три месяца в году пять раз на дню пил балдыргановый сок и полностью излечился от диабета, что позволило ему сделать еще и такой вывод: "Начальство должно точно знать, где от какой болезни искать лекарство".

О том, как Нариманов обрадовался Садыку, как они обнимались, как шутили, Махмуд, конечно, рассказывал односельчанам сразу, как вернулся из Баку. И с того времени, услышав имя Наримана Нариманова, бузбулакцы всякий раз вспоминали Садыка. Был период, когда имя Нариманова не было слышно, но Махмуд утверждает, что и тогда точно знал: Садык жив и здоров. Хотя бы потому, что во сне он видел Садыка только под деревом или у воды, а вода и деревья - знак жизнестойкости и здоровья... Позднее Махмуд разузнавал, выяснилось, что Садык-киши действительно жив-здоров - сны не обманывали Махмуда.

Пятьдесят восемь лет прошло с того диабета. За все это время они ни разу не виделись. А приехал Садык-киши - и словно только вчера расстались...

Махмуд был счастлив, как ребенок, как ребенок, радовался он возможности потолковать со старым другом. Дочери и внучки его ухаживали за Садыком-киши, прибирали у него, стирали белье. Только еду он готовил сам - дескать, хоть что-то могу я сделать?.. Однако в Бузбулаке понимали дело так, что готовку Садык-киши никому не доверяет. "Дольше прожить хочет". Если бы Садык-киши получал от правительства не сто восемьдесят, а только восемьдесят рублей, Махмуд, вероятно, не допустил бы, чтобы приятель его на старости лет жил один. Но в таких делах бузбулакцы - люди тонкие: вдруг да отыщется, какой болтун - скажет, на Садыкову пенсию позарился...

Когда Махмуд и Садык-киши усаживались рядышком перед бузбулакской мечетью, вокруг них сразу же собирался народ. Разговор большей частью шел о Нариманове; в тишине и безмолвии Бузбулака, вероятно, и не могло быть более интересной темы, и кроме того, стоило старикам оказаться вместе и завести этот разговор, так тотчас возникали все новые и новые подробности. Рассказывая, как он умучился тогда, отыскивая Садыка "в этом громадном Баку", Махмуд всякий раз припоминал истории, одну удивительней другой; ну, например, оказывалось, что Садык-киши водным путем доставлял бакинским комиссарам оружие из Астрахани... В общем, поговорить было о чем. Но начавшийся с Нариманова разговор, покружив вокруг да около, в конце концов почему-то неизбежно упирался в Джумшида, потому что, как сразу приметили бузбулакцы, тут у Садыка-киши было больное место. Едва Садык-киши появился в Бузбулаке, он в первый же день завел этот разговор и при всем народе заявил, что "от Караханова сына колхозу добра не будет".

Теперь в Бузбулаке мало кому известно, чем занимался Карахан пятьдесят лет назад, чем он так насолил Садыку-киши, сам же он ничего не рассказывал. Что касается Махмуда, тот всякий раз, когда речь заходила о Карахане и Джумшиде, сперва молча посмеивался, потом начинал свой рассказ - всегда одинаково начинал, одинаково заканчивал - и, закончив его, всякий раз принимался хохотать.

- Примчался как-то ко мне, давай, дескать, вместе в колхоз вступать. "Ишь ты, - говорю, - мне от отца как-никак конь остался, пара быков. Я, если и заленюсь на колхозной работе, конь с быками мое отработают. А от твоего, говорю, отца что осталось? Ишак? И того Караханом кличут! Как это, говорю, мы с тобой, прощелыга ты этакий, колхоз строить будем? Может, ты работать умеешь? Да если ты работящий человек, чего ж до сих пор не работал? Землю отцовскую Кебле Казыму чуть не задаром отдал, деньги - в картишки спустил?!" Плюнул ему в глаза, и все. Он, дармоед, сколько лет потом в караульщиках в колхозе ходил, салом весь оброс, как свинья. И сам первый вор был.

От высказываний насчет самого Джумшида дядя Махмуд воздерживался. Может, остерегался. Может, считал, что об этом только говорить Садыку. Не исключено, конечно, также, что поскольку дядя Махмуд и сам побывал в председателях, то полагал ниже своего достоинства осуждать теперешнее начальство. Когда Садык-киши принимался ругать Джумшида или возмущался непорядками, Махмуд посмеивался. Посмеивался и говорил: "Сам виноват!" Чего ж, мол, ругаться - твоих рук дело... Не потому, конечно, что дядя Махмуд и впрямь считал Садыка одним из устроителей и основателей всех порядков. Махмуд прекрасно знал, что если Садык и мог когда развернуться, так только в революцию, в самую что ни на есть заваруху. А чтоб посты занимать - откуда у него грамотность? Садык, может, потому и уберегся и доброе имя свое сберег, что был всегда на рядовой работе, и сто восемьдесят рублей пенсии шли ему за то, что отличился в революцию. Это все так, все понятно, но что будешь делать, если даже в тех случаях, когда разговор упирался в Джумшида, Садыку-киши почему-то доставляло удовольствие считать себя зачинателем, устроителем и основателем всех порядков. Именно поэтому дядя Махмуд и повторял так часто: "Сам виноват!"

- Невежа он... - ворчал Садык-киши. - Никакой культуры. Говоришь с ним, а он прямо слюной в лицо!..

- Сам виноват.

- Деревню совсем забросил. Библиотека столько лет не ремонтирована. А с людьми какое обращение?..

- Сам виноват.

Находились любители нарочно "завести" Садыка-киши. Некоторые пользовались его наивностью - Садык-киши был человек в высшей степени наивный. То он затевал ремонт библиотеки, то "строил" в деревне баню, то обмозговывал, где ставить новую школу, а когда затеи его одна за другой проваливались, он предпринял еще одно начинание: собрал группу ребятишек и начал обучать их русскому языку. Ну и язык это был!.. Достаточно было один раз послушать "урок" Садыка-киши, чтобы никогда уже не поверить, что этот человек пятьдесят восемь лет жил в Баку.

- Ишто такой руски язык? Руски язык - язык Ленин. Руски язык зачем надо знать? Иштобы человек быт, асол не быт. Человек будеш, далеко пойдош, асол будет, издесь будеш...

Библиотеку Садык-киши упорно называл "билботека", пчелу - "печел". Любуясь плодами на дереве или цветными камешками в реке, он, бывало, подолгу стоял, как завороженный. "Насдаящи исгусдо" - с чувством произносил он.

Случалось, Садык-киши впадал в гневливость. "Я революцию не для Караханового сыночка делал!" - кричал он. Или начинал ругать земляков: "Как были вы чурбаны, так и остались! Рот да брюхо - ничего больше нет! Ничего не видите, ничего не слышите - знать ничего не хотите!.."

Иногда Садык-киши вдруг начинал тосковать. "В Баку это да, это жизнь была... Сюда только помирать ехать!" "Брось, Садык, - полушутя говорил ему Махмуд, - не больно-то ты в своем Баку ублажался. И к нам не за смертью прибыл. Она небось тебя там донимала, вот и удрал сюда - от нее подальше..."

В общем, такой он был, наш Садык-киши. Когда я уезжал в то лето, он оставался в Бузбулаке. Осенью я услышал, что Садык-киши снова в Баку. А потом, через сорок дней после его смерти, узнал, что Садыка-киши больше нет на свете.

10

Да, брат, такие дела,

Ну, я был уже почти дома. Немного погодя и Реджеб доберется до своего Сумгаита.

- Ну как поминки? - спросит его мать, старая тетя Муджру. - Наших много было?

- Нормально... - ответит Реджеб. - Бузбулакцев было навалом...

И тогда тетя Муджру начнет донимать Реджеба: а был ли такой-то, приехал ли тот-то? Вопросов посыплется столько, что в конце концов Реджеб взбеленится.

- Отстань! - скажет он. - Отцепись от меня со своими бузбулакцами. Чтоб он провалился, твой Бузбулак! Мне вставать утром - спать хочу!

И тетя Муджру перестанет расспрашивать сына и только жалобно скажет: