Степан Злобин - Остров Буян

Но пока как стена перед ним стояла московская боярская крепость. Он ненавидел их, этих безграмотных, темных людей в высоченных бобровых шапках, правивших государством не по уму и заслугам, а по делам отцов.

«Подождите, придет на вас новый Иван Васильевич Грозный, грознее тех двух, и согнет же в бараний рог!» — думал стольник.

Но, кроме них, кто мог помочь?!

В одном из дворянских домов Ордин-Нащекин столкнулся с козловским воеводой Иваном Алферьевым, крепко запомнившим бунт, который случился в Козлове в позапрошлом году. Сам переживший мятеж и натерпевшийся страха от черни, Алферьев лучше других мог понять исповедь стольника. Даже теперь, в дни восстания во Пскове, козловский воевода, оказавшись в Москве, «от греха» отсиживался тут, не решаясь возвратиться в Козлов, понимая, что бунт во Пскове рожден не псковскими порядками, а общим укладом, царившим по всей Руси.

— Силен меж бояр Никита Иваныч Романов да патриарх святейший Иосиф[209]. Они не хотят посылать войска, страшатся в Москве и других городах мятежа. Слыхал ли ты вести, какие идут из заморских стран? — шептал козловский воевода, склонясь к самому уху Афанасия Лаврентьевича. — Аглицкие немцы своему королю голову отрубили, турки своего салтана ночью зарезали…[210] Сказывают, на небе знамения случились…

— Пустое бормочешь, Иван Сергеич, — отмахнулся Ордин-Нащекин. — Султана его же родня зарезала, англичанцы — иная статья: у них лютерская вера против латинцев дерется. А у нас на Руси, слава богу, вера одна!.. Скажи лучше — к кому бы из больших бояр затесаться, чтоб сговорити к делу.

— Я боярину Ивану Никитичу князь Хованскому[211] свойственник.

— Едем к нему! — потащил приятеля стольник.

И они поехали к Хованскому.

Но и этот боярин не хотел прямо говорить о псковских делах и вместо того водил Афанасия Лаврентьевича по своим обширным палатам, показывая ему всякие редкие вещи, свезенные еще отцами из посольств и походов: крымские медные кумганы[212] с длинными горлышками и желтыми выпяченными животами; глубокие, мохнатые, как звериные шкуры, бухарские ковры, изузоренные темным пурпуром и бирюзовой голубизной; татарские сафьяновые сапожки, зеленые с желтой, красные с черной, белые с синей отделкой… Все это было собрано, как в большой лавке, и в доме боярина, казалось, нет ничего простого — все редкое, все заморское, взятое с бою, вплоть до шелкового халата индийской ткани, накинутого на широкие плечи хозяина, до вышитых бисером подушек, положенных на лавки, до военных трофеев — секир и сабель, украсивших стены боярского дома, до каменных блюд, вывезенных из посольских поездок.

— В старое время боярам легко давалось: что год, то, глядишь, и война, а ныне нам нет ратной доли. Повоевал бы, да где?! И не с кем. Где славу добыть? В отцовской да дедней добыче вся слава. А мыслю — и я был бы удал в ратной доле, — сетовал Хованский.

Псковский стольник, однако, не сдался: пока гостеприимный и хитрый хозяин водил его по дому, показывая следы дедовской ратной славы, он старался все о своем, успевая изображать на лице любопытство и удивление по поводу разных редких предметов:

— Ты, боярин, силен в Москве — скажи государю: кабы мне дал государь войска, я б не сплошал во Пскове.

— Рать послать — крови не миновать, а государь чает добром все уладить, — прервал боярин.

— Да крови-то лить не придется, — заспорил Ордин-Нащекин. — Кто у них воеводы? Гаврилка-хлебник да Томилка-подьячишка. И на конь сесть не умеют, а саблю на смех возьмут!.. Что с мужиками-то воевать! Сказывал латинянин Цицерон: «На подлую рать Катилины[213] гляжу с омерзеньем, жалеючи. На них не то что строй ратный — доволе с них и указа преторского, и все разбегутся…» Кабы я воеводой во Псков пришел, во Пскове бы мне ворота отворили…

— Все хлебники да сапожники, вишь, — степенно и рассудительно возразил боярин. — А мы без Плутархов греческих и Саллустиев[214] римских слыхали в Москве от дедов: и Стефан Баторий[215], и свейские короли, и немецкие лыцари от псковских гаврилок едва уносили ноги.[216] А литовские паны — те шишкам псковским и счет потеряли.

Между тем за этой беседой боярин успел показать турецкие боевые топоры в виде полумесяца, исписанные замысловатыми крючками, бычьи рога в черненой серебряной оправе в виде кубков и пороховниц, дамасские сабли с рукоятями, отделанными рыбьим зубом…

— Не прав ты, боярин, — настаивал стольник, делая вид, что внимательно изучает кизилбашскую[217] курильницу для благовоний. — Чужие короли, коли приходили, они ко Пскову куда и подступиться не ведали, а я псковский дворянин, у меня деревеньки там. Я все от младенчества знаю. Поставлю я полк в Любятинском монастыре да полк на Снетной горе, тоже в обители, а третий полк в Мирожском монастыре…

— Три полка, глядишь, насчитал! А сам же еще на Цицерона слался! Не указ ли уж преторский твои три полка повезут?! — ввернул воевода Алферьев.

Хованский лишь усмехнулся словам свояка.

— Опахало индейское, пух каков нежен, — показывал он, обмахиваясь и обмахнув гостей. — Эко, как веет, а!.. А четки[218] сии турецкие. Нехристи тоже по четкам господа молят. Мухамед[219], обезьян такой, от христиан образец отобрал… только креста нет… А глянь-ка, янтарь каков чист, да в трех янтаринах букашки завязли. Сколь красно! Из самого Цареграда[220] четки!

— Все одно ведь, боярин, добром не смирить, коль холопья сбесились. Войско послать придется. И три полка — того мало. Между Любятинской и Снетогорской обительми я б на дороге поставил острожек новый, там бы сотню еще посадил, чтобы все дороги отнять, а в городе у меня свои люди остались, кои верны государю…

— Языческу чашу глянь белого камня. В хозяйстве она никуды не годна, а видом взяла, — хвалился боярин.

— Сколь баб на ней голых… срамно! — вмешался боярский свояк Алферьев.

— Древняя чаша. Греки до рождества Христова из мрамора чаши сии секли, — досадливо и поучающе объяснил Нащекин. — А женки те — нимфы… Да все же, боярин Иван Никитич, — опять возразил он Хованскому, — кабы меня государь выслал с войском на Псков…

— Будет про Псков, Афанасий Лаврентьич, в ушах свербит! Царь указал, и бояре приговорили войска не слать, а послали боярина да дьяка сыск и расправу чинить да нового воеводу князь Львова. На том и конец, — оборвал раздраженный Хованский.

Стольник смутился.

— Прости, боярин, — сказал он. — Сердце болит за родной город, вот и обмолвился: приехал в Москву войска просить, а бояре ходят, словно у них уши паклей забиты. За тем и к тебе приехал. Я думал, что ты, мол, Иван Никитич, боярин, силен в Думе. Сказал бы меня послать с войском…

— Утро вечера мудреней, Афанасий Лаврентьич, — прощаясь со стольником, заключил Хованский. — Увидим там…

Проводив Ордина-Нащекина, боярин Хованский долго ходил по просторному покою, размышляя о псковском мятеже и о том, что ратная удача может даться ему и на поприще умиротворенья мятежников. «Где это видано, чтобы какой-то стольник водил государевы рати, — раздумывал он, — а боярину и пристало во всем. Уж коля посылать кого с войском — пошлет государь не кого, а меня!»

А наутро Москва услыхала новые вести: Новгород Великий восстал вслед за Псковом…

Царский гонец прискакал звать Хованского в Боярскую думу. Кто-то из бояр рассказал, что три дня назад в Твери на торгу читали вслух «воровские» письма, и хотя потом выяснилось, что читали царский указ о соблюдении праздников, но первая волнующая весть о «воровских» письмах уже навела страх, и все почуяли, что Новгород ближе к Москве, чем Псков.

Тогда боярин Хованский выступил в Думе с воинственным словом. Водя псковского стольника по своему обширному дому, казалось не слушая его речей, боярин запомнил все:

— Коли государь меня с войском пошлет на воров, я бы то войско поставил бы у Любятинского монастыря и отнял бы на Москву и на Порхов дорогу, чтоб с новгородцами псковичам не ссылаться, а другой бы полк на Снетной горе, в обители Снетогорской, чтобы отнять дорогу на Гдов, а между тех обителей в полпути поставил бы острожек с двустами стрельцов. А новгородский мятеж новее, и чаю я, государь, что новгородцев легче смирить и в немного дней. Господь за правое дело и государя!

И хотя псковский стольник, доказывая, вполне убедил боярина, как будет легко разделаться с «подлой ратью Катилины», Хованский вслух не хотел признать, что поход будет легок: мало чести дается тому, кто идет на легкую и верную победу.

Потрясая тяжелым кулаком, Иван Никитич грозил мятежникам карой небесной и обещал положить свою голову за государя. Он указывал на опасную близость к Новгороду шведского и ко Пскову литовского рубежа и призывал поспешать.