Высохшее сердце - Абдулразак Гурна

стал ждать в приемной, как мне велели. Секретарша сидела за большим столом с телефоном и какими-то бумагами. На стене позади нее висел календарь авиакомпании с изображениями диких животных, а выше — ряд фотографий с президентом посередине и кучей важных сановников по обе стороны от него. Большое зарешеченное окно сбоку от секретарши было открыто, в него лился свет и тянуло горячим ветерком с улицы. Стоило мне хоть капельку шевельнуться, как она поднимала глаза и проверяла, чем я там занимаюсь. Никакой причины за мной следить у нее не было, и она бросала на меня эти взгляды только для острастки. Я старался сидеть неподвижно. После долгого ожидания — а может быть, оно показалось мне таким долгим, потому что я старался не шевелиться, — вышел Юсуф в белой рубашке без пиджака и протянул мне руку, улыбаясь, как самый заправский молодой дипломат. Когда он закрыл за нами дверь кабинета, улыбка сползла с его лица и оно сделалось серьезным — даже, возможно, слегка недовольным. Он не сел сам и не предложил сесть мне. Встреча обещала быть короткой. Мы стояли в маленькой, но совсем не душной комнатке на верхнем этаже, с видом на море, и сквозь открытое окно до нас доносился шум уличного движения. Я подумал, как здесь, должно быть, приятно работать. Потом Юсуф отошел к окну и сказал:

— Твоего брата арестовали за изнасилование несовершеннолетней школьницы. — Он подождал моего ответа с неприязненной гримасой на лице. Не дождавшись его — я был так шокирован, что потерял дар речи, — он продолжал: — И не простой несовершеннолетней школьницы, а младшей дочери вице-президента. Так это будет выглядеть со слов ее родных, потому что они в ярости. Они скажут, что он ее изнасиловал, хотя, возможно, никакого принуждения не было и оба хорошо понимали, что делают. Вот все, что мне удалось выяснить. Это было достаточно трудно. Больше я ничем не могу помочь. Я рассказал тебе то, что знаю, и больше не хочу иметь с этим ничего общего.

— Амир? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Да, Амир, — ответил Юсуф.

Он отошел от окна и встал у стола, положив руки на пояс, рассерженный тем, что эта история, пусть только краешком, задела и его. Я пытался переварить услышанное. Изнасиловал дочь вице-президента? Это было невозможно, ни на чем не основано — абсолютно безумное обвинение, чья-то выдумка или фантазия. В то же время слова Юсуфа отдались где-то внутри меня всплеском ужаса перед тем, что теперь грозит Амиру. Странно, что Юсуф так сердит, подумал я; возможно, ему пришлось унижаться, чтобы добыть эти сведения. Тут он покачал головой и повернулся к двери.

— Сегодня у меня очень тяжелый и напряженный день, — сказал он. — Извини, но мне надо работать.

Я понял, что наша встреча окончена, что больше нам говорить не о чем, что в деле замешаны влиятельные люди и мне пора уходить.

— Спасибо тебе за помощь, — сказал я, в порыве благодарности протягивая ему руку. — Мы не знали…

— Ты все время это твердишь, — перебил меня Юсуф, задержав мою руку в своей на мгновение дольше необходимого. — Твой брат успел заслужить себе репутацию, — добавил он, и я не мог не заметить, что на словах твой брат по его лицу снова проскользнула кислая гримаса.

— Я и представить себе не мог, — сказал я.

— Что ж, дружище, ты в нашем городе единственный, кто этого не знает, — ответил он. — Ладно, прости, но я должен вернуться к своим бумагам.

— Где его держат? Что мы можем сделать? — спросил я.

Юсуф пожал плечами с беспомощным видом, затем отворил дверь, выпроваживая меня из кабинета. Когда я выходил на улицу, секретарша, следившая за мной перед приемом, сказала: «Передайте привет Саиде», и я ответил, что передам, но забыл спросить, как ее зовут.

Дома я рассказал Саиде о своем разговоре с Юсуфом, и от потрясения она тоже на минуту онемела, а потом сказала:

— Я и представить себе не могла.

— Юсуф говорит, что кроме нас двоих в городе нет никого, кто бы этого не знал, — сказал я. Но Саида имела в виду другое.

— Нет, — пояснила она, — я и представить не могла, что Амир общается с такими влиятельными людьми. Дочка вице-президента! Где он только с ней познакомился? В гостинице, что ли? Наверно, эти люди заходят туда отдохнуть. Не может быть, чтобы он ее принудил, — сказала Саида, избегая главного слова. — Да и вообще, школьница — это еще не значит, что она ребенок.

— Юсуф сказал — несовершеннолетняя школьница, — поправил ее я. — Не знаю, когда по закону наступает совершеннолетие — может быть, в шестнадцать. Сколько раз дочерей выдавали замуж в четырнадцать, и никого это не волновало, причем женихи бывают в любом возрасте от пятнадцати до пятидесяти. Я даже не знал, что сейчас есть такой закон. Может, он и раньше всегда был, просто никто не обращал внимания.

— Да-да-да, — нетерпеливо оборвала Саида мои неуместные рассуждения. — Мы должны выяснить, где он сейчас, и узнать, что на самом деле произошло. Я уверена, что все было по-другому. Изнасиловал? Амир? Никогда не поверю, что он на такое способен. Он мой единственный брат, и мы должны вызволить его любой ценой. Что бы ни случилось потом.

— Что бы ни случилось потом? — переспросил я. — О чем это ты говоришь?

— О том, каким он стал или может стать, — ответила она. — Мы ничего не сделали, когда забрали моего отца, а потом просто смотрели, как страдает и умирает мать. Но теперь мы должны сделать все, что можем, все, что в наших силах, и спасти Амира, пока он еще цел.

— Тогда было другое время, — сказал я. — Да и что мы можем?

Скорее всего, я говорил так из страха. Наши правители запугали нас своей неуемной жестокостью. Но Саида ответила:

— Мы можем пойти к отцу девушки и взмолиться, чтобы он пощадил Амира.

Мы посидели молча, обдумывая это смелое предложение. Затем я возразил:

— Тогда он разъярится еще сильнее. Не лучше ли подождать и посмотреть, что будет дальше? Пускай страсти немного улягутся.

Однако Саида покачала головой.

— Я ждать не собираюсь. Завтра утром пойду к вице-президенту и попробую узнать, что происходит с Амиром. Хочешь — идем со мной, а хочешь — жди, пока улягутся страсти.

Весь день соседи и друзья заглядывали к нам поинтересоваться, нет ли новостей, и мы отвечали, что нет — что Амира забрали, а больше нам ничего не известно. Мы еще не были готовы раскрыть свой позор.

На следующий день