Равнодушные - Константин Михайлович Станюкович

class="p1">— А что тебе в твоих любовниках нравилось? Душа, что ли? — с циничной усмешкой спросила молодая девушка. — Не люблю я этого лицемерия. Надо иметь доблесть смотреть правде в глаза!

Инну покоробило от слов сестры. И эти случайные, короткие связи без любви и даже без чувственного увлечения пронеслись в ее голове быстрыми отвратительными воспоминаниями.

«Она жестока, но имеет право так говорить», — мысленно сказала себе Инна.

— Не говори так громко… Леночка здесь!.. Ты права, я не смею задавать таких вопросов. Но поверь, что я не лицемерю. Теперь я не та, что была прежде… Не та, уверяю тебя, и проклинаю прошлое! — прошептала Инна.

— Надеясь на идиллию в будущем?

— Не знаю, будет ли идиллия… Но во всяком случае я буду жить иначе…

— Не буду спорить, но только скажу, что семейные идиллии так же редки, как правдивые люди… Попробуй жить праведницей, если твой темперамент позволит тебе быть ею с твоим серьезным директором, и я буду радоваться, глядя на тебя… А меня оставьте такою, какая я есть… А пока слушай, Инна… По всем признакам, со мной случилась очень скверная вещь…

— Что такое?

— Мне кажется, что я…

И она чуть слышно докончила фразу.

Старшая сестра с ужасом глядела на Тину.

— Ну, что тут ужасного?.. Неприятная, но обыкновенная случайность, и больше ничего…

— Ты, значит, была так близка с Горским?

— Нет… Это от спиритического внушения!.. Что за привычка даже у неглупых людей делать глупые вопросы!..

— Прости, Тина… Я так поражена…

— Чем? Что у интеллигентной девицы может быть бебе?.. Они ведь полагаются только у замужних дам и у незамужних кухарок и горничных… Меня эта глупая мораль не смущает… Я, слава богу, ее не боюсь! — вызывающим тоном говорила чуть слышно Тина. — Меня только беспокоит неприятность этого положения, если оно подтвердится… Женщины так уродливы в это время, и, кроме того, у меня нет никакого желания быть матерью… Но люби кататься, люби и саночки возить!..

— Ты, надеюсь, не захочешь от этого избавиться? — испуганно спросила Инна.

— Успокойся… не захочу… Но не потому, что считаю это недозволенным, а просто потому, что это вредно для здоровья… Я уж читала об этом… И будь я одна, я не скрывала бы этой неприятности и оставила бы бебе при себе… Пусть говорят, что хотят… Мне наплевать! Но…

— Ты боишься огорчить маму?

— Да… Мама, чего доброго, совсем изведется от горя и от неожиданности… Она ведь и меня считает ангелом…

— Ты выйдешь замуж?

— Не за Гобзина ли?.. Или за одного из наших декадентов? Или за этих уродов, которые посещают наши журфиксы?.. Благодарю покорно. Я не собираюсь выходить замуж, хотя бы и за сказочного принца… Я не хочу лишать себя свободы и иметь сцен с супругом…

— Так что же ты думаешь делать, Тина?..

— Уехать за границу и там пробыть все это время…

— А ребенок?

— Отдам его на воспитание…

— Но средства?

— Что-нибудь придумаю… Во всяком случае, замужество будет последним ресурсом.

Тина говорила так уверенно, что сестра не сомневалась в том, что она действительно сумеет найти работу и справиться с ней.

— Но все это — впереди, а пока, если мое неприятное положение выяснится, надо месяца через два ехать за границу и приготовить к этому маму… Я скажу, что еду изучать что-нибудь. И ты помоги мне убедить ее, что одна я там не пропаду. Поможешь?

— Хорошо.

— Отец, конечно, согласится и будет посылать мне рублей полтораста в месяц…

— Ты разве проживешь на эти деньги, Тина?

— Надо прожить. Отец и так крутится в долгах, А на экстренные расходы у меня есть вещи… Можно их продать…

— Я постараюсь тебе помочь… Григорий Александрович не откажет.

— Спасибо. Если понадобится — напишу.

— И приеду к тебе, когда нужно будет. А то как ты будешь одна?

— Этого я не боюсь. Но если приедешь, конечно, буду рада… И знаешь ли что?

— Что?

— Родственные чувства во мне не сильно развиты, но маму и тебя я люблю! — проговорила мягким, почти нежным тоном молодая девушка, почти никогда не выражавшая своих чувств.

Она поднялась с дивана и, прощаясь с Инной, спросила:

— Теперь ужас твой за меня прошел?

— Меньше стал.

— Вот видишь. А через несколько дней он и совсем пройдет… Ничего нет страшного на свете, если ум хорошо работает.

— Но и тебя это должно тревожить, Тина, хоть ты и хочешь казаться спокойной.

— Тревожить? Пока — нет. Разве так страшно? Я сильная и здоровая. Но что это меня злит, что это мне отвратительно — не отрицаю. А всякая неприятность действует на нашу психику, и следовательно, и на наш организм. Поэтому умные люди, не обращающие внимание на нелепые предрассудки, и стараются избегать неприятностей, то есть жить такими впечатлениями, которые доставляли бы одни удовольствия. И если бы Горский не был такой неосторожный дурак… Ну, ты опять делаешь страшные глаза… Прощай лучше!..

И с этими словами Тина вышла от сестры и, присев к своему письменному столу, на котором были разбросаны исписанные листы почтовой бумаги, снова принялась за повесть, которую она писала, сохраняя свои литературные занятия втайне от всех.

В этой повести молодая девушка выводила героиню, похожую на себя.

Глава двадцать седьмая

Козельский вернулся домой, как обещал, рано — около часу и, вместо того чтобы скорее, по правилам своей тренировки, лечь спать, сел в кресло у письменного стола и, достав из бювара почтовый листок толстой английской бумаги, стал писать к Никодимцеву одно из тех убедительно-настойчивых писем, на которые он был мастер.

Окончив письмо, его превосходительство внимательно перечитал эти четкие, красивые, круглые строки, написанные в задушевно-родственном тоне, в которых он, рассказывая о неблаговидном ведении дел в правлении, возмущающем его настолько, что он, по всей вероятности, должен будет выйти из директоров, и о внезапном денежном затруднении, вследствие неожиданного требования долга на слово, — просил будущего своего дорогого зятя не обессудить, что обращается к нему с просьбой устроить по возвращении из командировки какое-нибудь подходящее место и помочь уплатить долг если не деньгами, то бланком на векселе, который через шесть месяцев будет выкуплен.

Письмо оканчивалось замечанием, что «родство — родством, а деньги — деньгами», чтобы Никодимцев не подумал, что тесть его подведет.

«Выручит, должен выручить!» — подумал Козельский, окончив чтение своей эпистолы, и, облегченно вздыхая, вложил ее в конверт и написал адрес.

— Если мое письмо не подействует, письмо Инны заставит его исполнить мою просьбу! — успокаивал себя Козельский, ужасаясь при мысли, какая может выйти