Пороги - Александр Федорович Косенков

же равнодушным исполнительским энтузиазмом. Их мозги всегда сориентированы на последнюю директиву. Поэтому они так боятся прошлого. И будущего тоже. Потому что не знают, усидят ли они завтра на своем руководящем месте. Единственное, что они умеют делать, это руководить. То есть — не умеют. Но считают, что умеют. В конце концов они нас сожрут. Меня — за то, что я не тороплюсь расставаться с прошлым. Тебя — за то, что ты слишком торопишься в будущее. Они сожрут и перестройку, и ускорение, и гласность. Изжуют, изотрут, исслюнявят в своих докладах-доносах и выплюнут в самом непотребном виде…

В это время в кабинете Рохлина настойчиво заверещал телефон. Он поспешно схватил трубку:

— Рохлин слушает…

Все в кабинете расслышали только торопливую и тревожную интонацию о чем-то сообщавшего человека. То, о чем он говорил, слышал только Рохлин.

— Спасибо, что сообщили, — наконец сказал он. — Я уверен, что мы всё совместно сейчас решим. Решим, говорю. Если что-то изменится, немедленно перезвоните. — Бросил трубку, оглядел собравшихся. — Поступила информация… Надеюсь, вы поняли. Считаю, что мы все должны сейчас пойти туда, к ним. Для принятия совместного неотложного решения. Речь о жизни и смерти Управления.

Он торопливо, не оглядываясь, прошел через кабинет, торопливо миновал приемную и вошел в кабинет Кураева. Все остальные дружно двинулись за ним. Ни в кабинете Рохлина, ни в приемной не осталось ни одного человека.

Дождавшись, когда все войдут, Рохлин, обращаясь к Саторину, доложил:

— Только что позвонили. Бригады уже в аэропорту. Через час самолет вылетает в Якутск. Личное распоряжение Кураева. Что будем делать?

Саторин, уронив стул, резко поднялся и, глядя в упор на Кураева, заявил:

— В силу данных мне полномочий, отстраняю Анатолия Николаевича Кураева от руководства Управлением и беру его на себя. Товарищ Стукалов, немедленно выезжайте в аэропорт и передайте диспетчеру мое распоряжение — рейс отменяется! Борис Львович, — повернулся он к Рохлину, — свяжитесь с начальником аэропорта, где бы он ни находился, разъясните коротко ситуацию и объясните, что в случае невыполнения он будет отстранен от работы. Пока временно, а дальше по обстоятельствам.

В это время и Кураев, не говоря ни слова, поднялся со своего места и, провожаемый недоуменными взглядами, быстро прошел через кабинет, вышел в приемную, подошел к столу секретаря, отключил пульт связи, вернулся в кабинет, остановился в дверях, притормозил рванувшегося было к выходу Стукалова и совершенно спокойно объявил:

— Пока бригады не вылетят в Якутск, ни один человек из этого кабинета не выйдет. Долго ждать не придется — вылет через полчаса. Потом можете быть свободны. Пока приказ о моем отстранении не подписан и не утвержден в Совмине, я остаюсь начальником Управления, и за нарушение моего приказа будут приняты самые строгие меры.

— Будете силу применять? — спросила, подходя к нему, Мороз.

— Я, кажется, уже обозначал свою позицию — с женщинами не воюю. Можете идти. Что бы вы там им не наговорили, ваши распоряжения они выполнять не будут. Да и времени уже всего ничего.

Обойдя его, Мороз торопливо вышла из кабинета. За ней дернулся было и Стукалов, но Кураев с силой придержал его.

— А вот кому бы я с удовольствием сейчас врезал, — весело объявил Кураев, — так вот этому «борцу за справедливость». Если подсчитать, сколько от его доносов и кляуз пострадало хороших и принципиальных людей, список вполне потянет на сковородку с кипящим маслом в аду. Я же могу подписать только распоряжение о немедленном увольнении.

— Руки коротки, — смело заявил Стукалов. — Не успеете.

— Не коротки, а пачкать неохота. А вот так будет в самый раз… — Он развернул Стукалова и пнул его коленом в зад. От пинка тот отлетел в сторону и едва удержался на ногах.

— Не сходи с ума, Анатолий Николаевич! — закричал Рохлин. — Это же подсудное дело. Мы все свидетели.

— Нас вон сколько, а вы один, — поддержал его Петраков. — Не удержите. Выйдем только так, если захотим.

Добравшийся наконец до своего ружья на стуле, Иван Сутырин прихватил его и, обойдя стороной собравшихся, остановился рядом с Кураевым. Неожиданно к ним присоединился и встал плечом к плечу к Ивану и Жданов.

— Ты-то куда? — плачущим голосом завопил Стукалов. — Думаешь, что если он на себя твою вину взял, отвертишься? Заторчишь как миленький. Лет на пять.

— Если бы вы в свое время не тяп-ляп, лишь бы отрапортовать, всё было бы нормально, — заявил Жданов, адресуясь к стоящему неподвижно Саторину. — Я докажу. Можно было взрывать! Можно! — Повернулся к Кураеву: — Они же вас ненавидят. Нет, они вас боятся. Знаете почему?

— Не выступай, — попытался остановить его Петраков. — Чего теперь ушами трясешь? Он же из-за тебя вляпался. Все равно отвечать придется что ему, что тебе.

— Они боятся, что если вы останетесь, все поймут, что они уже никому не нужны, — не унимался Жданов.

— Истерика, — устало констатировал Рохлин.

— И все, что они сделали, тоже никому!

— Думайте, что говорите, — попытался остановить его Хлебников.

— Земли затопили, тайгу извели, реки загадили, превратили в сточные канавы… В прокисшие отравленные лужи, которые вы гордо называете морями.

— Если ты думаешь, что его возьмет, глубоко ошибаешься, — вмешался наконец и Саторин.

— Ваша возьмет, не сомневаюсь даже. Потому что вам отступать некуда. Насмерть стоять будете. Иначе всем скоро станет ясно, что понастроили вы не флагманы и маяки, а заводишки, которые устарели ещё до своего появления на свет. Комбинаты, которые ещё ни разу не выполнили план, комплексы, которые отравили всё вокруг…

— Замолчи! — тоже в истерике закричала Тамара Леонидовна. — Пусть он замолчит, а то я не знаю, что сделаю!

— Разбитые дороги, — не унимался Жданов. — Серые одинаковые города. А в них спивающиеся от бессилия, тоски и неверия люди. Тоже — ваше. Не видите? Не хотите видеть! Слезы умиления мешают. Именно за это наше прекрасное настоящее вы получили свои ордена и медали. Поэтому и не хотите признавать.

— Заткнись! — неожиданно прикрикнул на него Кураев.