Алексей Писемский - Взбаламученное море

— Как вам, я думаю, грустно о них; вы более полугода не видали их.

Бакланов мне на это ничего не сказал, а заговорил о чем-то с проходившем мимо кондуктором.

Софи только мимолетом прислушивался к словам моим и продолжала грустно любезничать с гусаром. Она в этом случае, кажется, нисколько не стесняясь Баклановым.

— Вы до самой вашей деревни поедете с Александром Николаичем вместе? — спросил я ее.

— Нет, мы только по железной дороге… до Москвы.

— Но ваши имения в одной ведь губернии?

— Да, но потом мы с ним поедем в разное, вероятно, время!..

— Нет, неправда, вместе поедут, — сказал, подмигнув мне, Петцолов.

— Как вы смеете так говорить! — сказала ему Софи, больше шутя.

Об этом предмете они, видно, совершенно свободно разговаривали.

Мне ужасно хотелось сказать какую-нибудь дерзость Софи.

— Вы ужасная притворщица! — начал я прямо.

— Не может быть, нет! — воскликнула она.

— У вас все только для наружности, и даже я знаю, что такое в вас искреннее.

— Ну, что же во мне есть искреннего… что искреннего? Скажите! — пристала она ко мне.

— Сколько могу отгадывать, так любовь к разнообразию.

— В чем к разнообразию?

— Во всем.

— Совершенно верно, совершенно! — подхватила Софи, делая вид, что не понимает, к чему я это сказал.

— Это так, да, — подтвердил и Петцолов.

В это время ударил звонок, все встали.

Софи стояла, поправляя платье сзади. Хороша и величественна в эти минуты она была божественно!

Бакланов простился со мною нежно, и почему-то у нас обоих навернулись при этом слезы на глазах.

Софи, прощаясь с Петцоловым, явно с ним шепталась.

Я еще раз видел ее лицо, когда она, сев в вагоне, приложила его к окну и еще раз кивнула головкой мне и Петцолову.

Мы пошли с ним вместе из вокзала.

— Скажите, что за отношения у madame Леневой с Баклановым? — спросил я невиннейшим голосом.

— Она живет с ним, — отвечал он мне.

— И вы, кажется, не совсем к ней равнодушны.

— Нет, что же! Разумеется, немножко! — отвечал он, не думая нисколько, видно, скрываться в этом случае.

— Ну, смотрите, Бакланов вас убьет: он бешеный, вспыльчивый!

— О, нет, у них это совсем на других основаниях.

— На других?

— Она может делать, что хочет; он тоже… по этим, знаете, новым правилам.

— По новым?

— Да, в наше время убедились наконец, что глупость же хранит верность, ревновать друг друга.

— Разумеется! — подтвердил я.

В это время мы вышли на подъезд. Он сел на превосходную пару, на которой я раз видел Софи, и понесся по Невскому, зацепляя извозчиков и пешеходов.

«И это тоже прогрессист! Несчастная, несчастная моя родина!» — подумал я.

Не об общественном, разумеется, служении говорим мы здесь. Благословенна будь та минута, когда в обществе появилась стремление к нему! Но гневом и ужасом исполняется наше сердце, когда мы подумаем, в чем положили это служение: в проведении не то что уж отвлеченных мыслей, а скорей каких-то предвкушений мыслей. И кто наконец эта соль земли, эти избранные, пришедшие к общественной трапезе!.. Остроумные пустозвоны, считающие в ловкой захлестке речи всю суть дела!.. Торгаши, умеющие бесконечно пускать в ход небольшой запасец своей душевной горечи!.. Всевозможных родов возмужалые и юные свищи, всегда готовые чем вам угодно наполнить свою пустоту!..

9

Рассказы Венявиных

Перехожу снова к объективному способу.

Незаконные мои любовники, приехав в провинцию, в свой родной город, и остановясь в грязных номерах лучшей гостиницы, — Софи в одном номере, а Бакланов в другом, — осмелились дать о себе знать одному только старинному другу Бакланова — Венявину. Тот точас же сначала прибежал один, потом побежал за супругой.

Женат он был на доброй Маше, дочери священника. Первый раз он увидел ее у Леневых, приехав к ним визит делать, и сейчас же влюбился в нее. Маша тоже в него влюбилась. Они сочетались и до сих пор столько же раз и с такою же нежностью каждодневно целовались, как и в первый день своего брака. Детей у них было человек десять.

Оба толстенькие, оба коротенькие, расфрантясь сколько возможно, они прибежали к нашим петербургским гостям, сильно взволнованные как приятным этим свиданием, так и вообще разными совершившимися в это время в городе и около происшествиями.

Все поместились в комнате Софи, которая, чувствуя себя не совсем здоровою, сидела печальная и грустная, завернувшись в свою теплую, дорожную шаль.

Венявины беспрестанно говорили один за другим и даже перебивали друг друга.

— Я не помещик, а чиновник; но это невозможно, невозможно! — кричал Венявин, топорщась всем телом.

— Помещицу Коврову, — подхватила его толстенькая и совершенно с ангельским лицом супруга: — пошла она с девушкой в баню, трое мужиков подошли к окошку, да и смотрят. Она говорит: «Подите прочь!». Они пошли да колом дверь-то снаружи и приперли. Всю ночь в бане-то и просидела: кричала-кричала, никто в целой деревне не отпер!

— Да, да! — подтвердил и муж. — Она пришла к губернатору жаловаться, а он ей говорит: «Вы отсталая, говорит, женщина, крепостница!..»

— Да кто он, из моряков, что ли? — спросил Бакланов.

— Из моряков.

— Ну, так вот что мне про него в Петербург рассказывали: у него с корабля упал матрос — ему бросили там что-то такое, вытащили его, и он сейчас же велел дать ему сто линьков, зачем смел закричать, когда упал в воду; а теперь человеколюбивый эмансипатор.

— Я тебе говорю, братец! — восклицал Бакланов.

— Нашего старика таки-удалили наконец! Нашли несовременным! — продолжал Бакланов.

— Но ведь те лучше были, честнее, — горячился Венявин: — те откровенно по крайней мере, действовали, а это иезуиты: пошли их царство небесное на земле вводить, или, как Ирод, младенцев резать, они одинаково будут это делать за жалованье.

— Поля-то, Господи, — вмешалась опять Маша, не менее мужа взволнованная: — поля-то у помещиков, этакие большущие, наполовину стоят незапаханные и незабороненные.

— Будет голод, непременно, непременно! — поддерживал Венявин.

— Этак неприятно и ехать в деревню, — проговорила наконец Софи, все время молчавшая и даже вряд ли слышавшая, что кругом ее говорили.

— Ай, да вы и не ездите! Просто страшно! — подхватила Маша. У папеньки столько теперь приезжает помещиков и останавливается: «Не можем, говорят, жить в деревне; очень уж нам грубят и обижают нас!».

— Скоро по дорогам, пожалуй, будут грабить! — прибавил, разведя руками, Венявин.

— Да чтой-то, Николай Гаврилыч, как это ты так говоришь: будут! — прикрикнула на него Маша: — и грабят уж! Вот к папеньке мужик за навозом ездит, так ехал пьяный в воскресенье из города — ограбили!

— А мы сегодня ночью думали было выехать! — проговорила опять Софи.

— Ай, нет, душечка Софья Петровна, ангел мой! Не ездите! — воскликнула Маша.

— Нет, нет! — подтвердил и Венявин.

Эти два кроткие существа насказали потом еще таких страхов и ужасов, что даже сами испугались и побоялись итти пешком домой, а попросили послать человека, нанять им извозчика.

Бакланов и Софи, по отъезде их, не сказав друг с другом ни слова, разошлись по своим комнатам, и каждый, с своими грустными мыслями, улегся почивать: видно, незаконная любовь так же имеет свойство охлаждаться, как и законная!

10

Прежнее Ковригино

Были серенькие, мокрые сумерки.

По той же самой дороге, с которой некогда мы начинали наш рассказ, ехала Софи с Баклановым, и какая разница была в том поезде и в этом: вместо домоделанных крытых саней и розвальней — лондонской сборки карета; лошади не крепостные, а вольнонаемные, идущие какою-то развалистою походкой. Высокий малый, извозчик, сидел без всякой церемонии и беспрестанно курил. Наконец в экипаже сидели не муж с женой, а любовник с любовницей, и не стыдились так ехать в свое имение.

Тетушка Биби, что чувствуют твои кости при этом!

Почтенная девица сия, как только получен был первый манифест об освобождении крсетьян, захирела и померла.

— Я родилась и умру госпожой своих людей! — были почти последние ее слова перед смертью.

Наследницей она оставила Софи, единственно потому только, чтоб имение не досталось мерзавцу Виктору.

Когда въехали в усадьбу, первое, что кинулось в глаза, был дом с заколоченными окнами.

Бакланов сам должен был выйти из экипажа, чтобы выкликнуть кого-нибудь из людей.

Он на первую попал на добрейшую и глупейшую Прасковью, сделавшеюся теперь совсем старою девкой.

— Госпожа ваша, Софья Петровна Ленева приехала! — сказал он.

— Ай, батюшки, Господи! Барыня приехала! — воскликнула эта простодушная девушка и сначала пробежала опять в кухню за ключом от заднего крыльца, отперла его, пробежала по дому и отперла переднюю; потом побежала в кухню за свечкой и чтобы оповестить других людей.