Андрей Амальрик - Нежеланное путешествие в Сибирь

- У себя ли председатель? - спросил я, войдя в контору колхоза.

- Его нет, будет только через полмесяца, он уехал отдыхать, - сообщил неожиданную для меня новость бухгалтер, старик прижимистого вида.

- Я нахожусь здесь в ссылке и работаю в вашем колхозе, - сказал я бухгалтеру, что он, впрочем, знал и без меня. - Суд отменил мне приговор, и завтра я срочно уезжаю в Москву, я хотел бы получить расчет.

- Давайте вашу справку об освобождении и ведомость, какие продукты вы брали за этот месяц в кладовой.

- У меня нет ни того, ни другого, - сказал я, и бухгалтер развел руками.

- Как же мы будем вас рассчитывать?

- Я только что из милиции, - сказал я, - сегодня там все на воскреснике, поэтому я и не смог получить справку, мне дадут ее завтра, но я тут же уеду в Москву, не возвращаясь в колхоз, потому что я вызван срочной телеграммой. Не можем ли мы сделать так: формально меня не рассчитывая, вы дадите мне пока аванс в счет заработанных мной денег, а оставшуюся сумму вышлите потом мне в Москву, когда получите из милиции подтверждение о моем освобождении.

Бухгалтер долго колебался, сказал, что это должен решить заместитель председателя, того тоже не было, я долго сидел и напрасно ждал его; наконец бухгалтер решился и сказал, что может дать мне не более пятидесяти рублей, поскольку не знает, много ли я взял в кладовой за июль. Таким образом, колхоз оставался мне должен примерно восемьдесят рублей: я в кладовой вообще ничего не брал.

Вечером я вернулся в Гурьевку. Мне предстояло еще одно дело: пристроить куда-то своего кота. Я отнес его к Пашке Кабанову, который был человеком неплохим и добрым, и заодно договорился с Пашкой, что завтра утром, когда он повезет в Кривошеино сливки, он возьмет меня с собой. Я зашел проститься на дойку, попрощался со многими колхозниками и сдал кладовщице колхозные вещи. С собой я брал только пишущую машинку и чемодан, а другие свои вещи раздарил. Я остриг бородку и тщательно побрился, чтоб не обращать на себя внимание в дороге.

Рано утром мы отправились в путь на сварливой кобыле Одноклубой и молоденьком мерине Буром, на котором я начинал свою короткую карьеру пастуха. Медленно катилась наша телега по заброшенной грязной дороге, мимо начинавших уже желтеть берез. Мы ехали через Долорез, мертвую сибирскую деревню, где только кое-где торчали сгнившие остовы изб да стояло два-три полуразвалившихся дома. Когда еще смогу я здесь побывать?

На пристани меня ждала неприятная неожиданность: все катера и пароходы были перегруже-ны и шли, не останавливаясь в Кривошеине. Я потащился на другой конец села, к автобусной станции, каждую минуту рискуя попасться со своими чемоданами на глаза кому-нибудь из милиции. На автобусе пришлось ехать с двумя пересадками, и в Томск я приехал около восьми вечера. На поезд "Томск-Москва" билетов не было, мне сказали, что сейчас самое горячее время, билеты покупают за неделю вперед. Я решил хоть как-то добраться до Тайги, а там поезда ходят часто, но и до Тайги ближайший поезд шел чуть ли не через сутки. В одиннадцать вечера подошел поезд "Томск-Москва", к нему сразу же ринулась толпа пассажиров.

- До Тайги доедем как-нибудь? - обратился я к пожилой проводнице общего вагона, когда почти все уже сели и до отправки поезда оставалось несколько минут. Та только замахала руками: все время, мол, ходят ревизоры. Но я настаивал и обещал хорошо заплатить, так что она в конце концов уступила. Но через час в вагоне действительно появились контролеры.

- Билета нет? Придется сойти, - сказал мне усатый дядя сурового вида. Но, видно, ему что-то шепнула проводница, потому что меня не тронули, хотя на маленькой станции между Томском и Тайгой, где поезд останавливается только раз в сутки, ссадили человек десять безбилетников.

В Тайге я первым делом сдал багаж и пошел брать билет. Едва я подошел к кассе, как кто-то тронул меня за плечо.

- А ну-ка пройдем, - сказал милицейский старшина, указывая мне на дверь в служебное помещение. - Куда вы едете? Где ваш багаж? Документы у вас есть?

Я подумал, что кривошеинский комендант, узнав о моем отъезде, предупредил железнодорож-ную милицию, чтоб меня задержали в дороге.

- Я еду в Москву, а мой багаж в камере хранения, - сказал я и протянул ему паспорт. Там вместо штампа о прописке была пометка: "Гор. Москва. 5-е отделение милиции. ВЫПИСАН за пределы города в распоряжение УООП гор. Томска 29 мая 1965 г." Я объяснил, что нахожусь в ссылке в Кривошеинском районе, но теперь Верховный Суд РСФСР отменил мне приговор и я еду в Москву.

- Постановление суда у вас? - спросил старшина.

- Нет, оно в отделе милиции в Кривошеине.

- А справка об освобождении?

- Я не успел ее взять, - ответил я, - я срочно выехал по телеграмме адвоката.

- Ну, так покажите телеграмму.

- Она в чемодане в камере хранения, - сказал я, - можно взять ее оттуда.

Старшина колебался. Я понял, что кривошеинская милиция пока еще ничего обо мне не сообщала, просто ему показался подозрителен мой потрепанный вид и отсутствие багажа. Отсут-ствие справки об освобождении тоже его насторожило, зато большое впечатление произвело упоминание Верховного Суда.

- Что ж ты думаешь, такого, как ты, теперь в Москве пропишут? спросил он, продолжая рассматривать мой паспорт.

- Конечно, пропишут, - сказал я - раз Верховный Суд отменил мне приговор как необоснованный.

- Ну что ж, поезжай, - решился старшина. Всего минут через десять уже должен был прохо-дить скорый "Красноярск-Москва". Я купил билет, взял багаж, и пока ждал поезда, старшина еще несколько раз прошелся мимо меня. Видно было, что он очень колеблется. К счастью, подошел скорый поезд "Енисей", следующий из Красноярска на Москву, и я быстро прошел в свой вагон. Я подумал, что железнодорожная милиция позвонит теперь в Кривошеино проверить, отпущен ли я, там ответят, что разрешения на выезд мне не давали и я попросту бежал, и меня задержат уже где-нибудь в дороге или по прибытии в Москву. Трое суток пути провел я в этом нервном ожидании, мало ощущая поэтому радость, что возвращаюсь домой, да и дома у меня в Москве не было. Все это наяву напоминало мне мои сибирские сны.

Однако никто меня не задержал, и 29 июля, в семь часов утра, я оказался на Комсомольской площади в Москве. Сразу же я поехал к Гинзбургу. Гинзбург рассказал, что, несмотря на мое неверие в успех дела, адвокат подал жалобу в прокуратуру РСФСР. Прокуратура жалобу приняла и опротестовала решение Народного суда в Московском городском суде. Московский городской суд протест отклонил и приговор Народного суда оставил в силе. Адвокат вновь подал жалобу в прокуратуру, и прокуратура опротестовала решения районного и городского суда в Верховном Суде РСФСР. 20 июня Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР отменила постановление Народного суда о моей высылке и постановление Московского городского суда и передала дело в прокуратуру Фрунзенского района на доследование. Определение Верховного Суда я потом видел, отмена приговора мотивировалась там так: во-первых, как следовало из моей трудовой книжки, показаний свидетелей и моих показаний, большую часть жизни я от обществен-но-полезного труда не уклонялся и потому "тунеядцем" считаться не могу; во-вторых, данные судебно-медицинской экспертизы не позволяют заключить, пригоден ли я вообще к физическому труду; в-третьих, Народным судом не установлено, в чем именно заключался мой "неправильный образ жизни" и что делали приходившие ко мне иностранцы; о больном отце не было сказано ни слова.

Гинзбург сказал, что он договорился со своими друзьями, и я смогу жить у них в квартире до середины августа, пока они не вернутся в Москву. Тем временем, как только прокуратура прекра-тит мое дело, я могу хлопотать о возвращении комнаты, это он и имел в виду, требуя моего немедленного приезда. В тот же день я смог, наконец, снова увидеть Гюзель: она жила в маленькой деревне под Москвой.

Дня через два я встретился с адвокатом, которому был обязан своим возвращением в Москву. Я сказал о своих опасениях в связи со столь поспешным отъездом. Адвокат ответил, что поскольку суд отменил мне приговор, я возвращаюсь к тому правовому состоянию, в каком был до вынесе-ния приговора. Вообще же мое положение довольно сложно до вынесения определенного решения прокуратурой; может случиться так, что прокуратура затребует меня из Кривошеина, а оттуда ответят, что я уже уехал, не дождавшись их решения. Он предусматривал даже вариант, что мне придется ехать назад для получения справки об освобождении. Он добавил еще, что Фрунзенская прокуратура пользуется репутацией крайне консервативной, и это может служить дополнитель-ным препятствием. Пока же мы решили просто ждать решения прокуратуры, и я в нетерпеливом ожидании жил с Гюзель в любезно предоставленной мне квартире.

Из-за квартиры этой мне тоже пришлось пережить порядочно передряг. То дворничиха однажды вздумала не пускать меня туда и даже грозила донести в милицию, то понаехали какие-то знакомые и родственницы хозяев, которые подняли такой шум, что неоднократно приходили с претензиями и тоже грозили милицией соседи сверху и снизу. Одна из этих родственниц подцепи-ла где-то молодого человека, который стал ломиться за ней в квартиру. "Ко мне нельзя, я уже раздета", - отвечала она из-за двери, но того это еще больше распаляло, так что я велел ей сказать, что, наоборот, она очень плотно одета, даже в пальто, после чего тот немного успокоился. Если добавить, что я жил в постоянной боязни задержания и на улице каждого милиционера обходил за версту, то можно понять, что нервы у меня были взвинчены до предела. Чтобы как-то ускорить дело, я решил, с согласия адвоката, попросить содействия у газеты "Известия". Там меня встретили очень дружелюбно и обещали помочь, но их помощь уже не потребовалась.