Хелла - Алена Махонинова
Лето. Даже не верится, что я дождалась его после московской зимы, которой нет конца, как Вы довольно часто с нелюбовью о ней говорите. Я люблю зиму, те два-три месяца, когда выпадает снег и приглушает чересчур резкие звуки и освещает сеть тропинок в густом Тимирязевском лесу. Но потом с конца февраля зима в Москве тянется невыносимо долго – снег чернеет и тает, и когда, казалось бы, сошел весь, он выпадет снова, и окончание зимы отодвинется еще на несколько недель, да Вы и сами это знаете.
Лето, я сижу в прохладе за письменным столом с видом на непроницаемую зеленую стену, которую образуют кроны лип, кленов и тополей, растущих возле дома. Листва такая густая, что не видно, как прыгают птицы с ветки на ветку, как там носятся белки. Пока деревья стояли голые, я могла часами бездумно наблюдать за играми животных. Мир животных успокаивает. Я все более в этом убеждаюсь, когда по вечерам после ежедневного выпуска новостей выхожу гулять с собакой на площадку возле железной дороги и завороженно наблюдаю, как мой пес нежно и деликатно играет со своими соплеменниками. В мире животных насилие подчиняется строгой логике. А якобы беспричинное происходит от страха.
Лето. Москва летом прекрасна, да Вы и сами это признаете в одном из своих писем, хотя обычно добрых слов у Вас для нее не находится. Летом Москва прекрасна уже только потому, что можно неспешно прогуливаться по ее широким улицам, непривычно тихим и пустым. Многие москвичи бегут от жаркой погоды на дачи, а я блаженствую и сожалею, что не могу жару накапливать. Лето всегда наступает неожиданно быстро и так же быстро заканчивается – это, кстати, Ваши слова. И пока оно не прошло, я брожу в тени деревьев по кольцу бульваров, опоясывающих центр города, но больше всего люблю гулять по своему району на севере Москвы, по зеленому островку, стиснутому трамвайными и железнодорожными путями. Сюда пока не совсем добралось повсеместное благоустройство столицы, которое интенсивно продолжается последние лет десять и не имеет ничего общего с красотой города, так, как я ее понимаю. Правда, даже в местном парке среди столетних дубов и молодых дубков понавесили качелей. Недавно я наблюдала там за четырьмя старушками в светлых льняных платьях. Они раскачивались, отталкиваясь костылями-канадками, болтали в воздухе ногами в белых гольфах и кроссовках, совершенно как дети. Сцена довольно комичная. Вас рядом с ними я бы не могла представить.
Первые качели на прочных канатах появились на Триумфальной площади возле памятника Маяковскому примерно год спустя после Крыма. Качели покончили с протестным движением – ведь именно здесь, у массивного памятника поэту, еще относительно недавно 31-го числа каждого месяца проходили несанкционированные демонстрации в защиту права на свободу собраний, гарантированного статьей 31 Конституции Российской Федерации. И Вы, конечно же, помните, как здесь в конце 1950-х читали стихи времен оттепели. Теперь здесь качаются на качелях взрослые и дети, соревнуясь, кто выше взлетит в широкое московское небо, до самого острия башни отеля «Пекин». Для протестов здесь не осталось места. Они не вписываются в это пространство беззаботных развлечений, которое к тому же постоянно угрожающе расширяется. Подвесные качели для людей всех возрастов и весовых категорий попались мне в прошлые выходные даже в Переславле-Залесском, несколько поистертом историческом городке в 150 километрах к северо-востоку от Москвы. И там местные качаются на качелях в реконструированном парке рядом с площадью, где стоит забавно маленький Ленин, и забывают о разбитых тротуарах на соседних улицах, не говоря уже о том, что происходит за пределами города, тем более – страны. Качели убаюкивают. Отвлекают внимание. В Москве они теперь почти в каждом парке, и я не удивлюсь, если что-то подобное стоит и у Вас на Дмитрия Ульянова в зеленой полосе посередине шумной улицы. Я все никак не выберусь к Вам на противоположный конец города, чтобы убедиться самой.
На тот случай, если бы в этом году для наслаждения летней порой чего-то недоставало, в каждом районе выросли деревянные розовые кубы, сразу несколько, это киоски, где продают землянику и клубнику. Москвичи несут ягоды домой килограммами (и я не отстаю), однако лакомятся ими и на ходу, прогуливаясь парами по бульварам и обсуждая, куда отправиться в отпуск внутри страны, вдруг отрезанной от остального мира. Многие вместо стаканчиков с ягодами держат в руках большие букеты – светло-розовые распустившиеся пионы. Этим летом они явно в моде. Я давно люблю эти цветы. Темно-бордовые. Их покупает для меня муж еще нераспустившимися, с круглыми и почти зелеными бутонами у бабушек, которые торгуют ими у входа в метро. Они раскрываются в вазе прямо на глазах, буквально взрываются. А те, что продаются в цветочном магазине, вянут, едва раскрывшись, даже не успевая опасть. В последние годы полиция упорно штрафовала и разгоняла уличных торговок, а в этом году оставила их в покое – зачем лишний раз пугать людей? Достаточно того, что цены на гречку взлетели как минимум на 150 рублей за килограмм. Кроме того, бабушки с их разноцветными букетами из собственных садов придают городу уютный вид. Никто не сказал бы, что далеко за его пределами что-то происходит, что за внешней безмятежностью беспрестанно что-то бурлит.
Читаю я мало. После 24 февраля – совсем мало. Из этой малости в памяти оседает еще меньше. Только вот глава из книги Марианны Хирш о том, как воспринимают Холокост потомки переживших его (и сама автор), не выходит у меня из головы. Речь там идет о черно-белой фотографии, сделанной во время войны на улице в Черновцах. На ней изображена улыбающаяся пара на прогулке по городу. И автор не может понять, откуда в 1942 году у еврейской четы взялось это веселье. Поэтому она старательно ищет хотя бы малейший намек на какие-нибудь ужасы жизни во время войны, как мы себе это представляем, опираясь на воспоминания, документы, исторические
