Алексей Писемский - Взбаламученное море

— Они теряли свои деньги, а я потерял чужие, ваши, — отвечал ядовито Бакланов.

— Какие же чужие?.. Если я принадлежу тебе, так деньги мои и подавно, и кроме того… конечно, кто говорит, потеря довольно ощутительная; но все-таки не совсем еще разорены… Бог даст, будешь здоров да спокоен, не столько еще наживешь…

Слова жены заметно успокоили Бакланова. Он хотя и сидел еще задумавшись, но не кричал уже более.

— Ну, что теперь станешь делать? Что? — говорил он, разводя руками. — опять надо впрягться в эту службу проклятую. Вы, пожалуйста, завтра же отпустите меня в Петербург; я поеду искать должности.

— Сделай милость, очень рада! — подхватила Евпраксия: — а то ведь, ей-Богу, скучно на тебя смотреть: скучает, ничего не делает!

— Поеду! — повторял Бакланов как бы сам с собою и потом, после нескольких минут молчания, снова обратился к жене:

— Вы на меня не сердитесь?

— Уверяю тебя, нисколько.

— Ну, поцелуйте меня в доказательство этого.

Евпраксия подошла и поцеловала его.

— Мне гораздо вот непрятнее было, когда ты тяготился семейной жизнью, а что потеряли часть капитала — велика важность! — сказала она.

— Ты великая женщина! — проговорил наконец Бакланов, вздыхая и слегка отталкивая ее от себя.

Через несколько минут он уже спал, а Евпраксия не спала всю ночь: спокойствие ее, видно, было только наружное!

24

Сцена хоть бы из французского романа

Следующая ночь еще была теплее, темнее и тише.

День этот была среда. У Софи, по обыкновению, были гости и, как нарочно, очень много. Девица Каролина-Мария-Терезия привезла к ней двух сестер, выписанных ею с родины, тоже жить насчет ее друга. За девицею Порховскою приехало ровно четыре кавалера. Сама Софи, впрочем, была скучна и ни с кеми не говорила ни слова. Утомленная и доведенная еще до большей тоски болтовней гостей, она встала и пошла-было в задние комнаты, чтобы хоть на несколько минут остаться одной; но там застала Иродиаду, сверх обыкновения, в платке на голове, а не в шляпке. Софи отвернулась. Ей стало неприятно и точно страшно встречаться с своею прежнею поверенной.

— Здравствуй! Где ж ты нынче живешь? — спросила она ее, чтобы что-нибудь сказать.

— На квартире-с.

— Не у места еще?

— Нет-с.

И Софи опять возвратилась в залу.

Сев за рояль и взяв на нем несколько аккордов, она не прислушивалась к звонку, но никто не приезжал.

Софи подозвала к себе одного из молодых людей.

— Садитесь тут, у моих ног, — сказала она.

Тот в самом деле поместился у ног ее.

— Ну, говорите мне любезности, говорите, что я как ангел хороша, что вы от любви ко мне застрелитесь.

— Первое совершенно справедливо, а второе нет, потому что жизнь свою и себя самого я люблю больше всего, — ответил молодой человек, желая сострить.

— Ох, как это неумно, вяло, натянуто! — говорила Софи. — Какие вы нынче все пошлые.

В девичьей между тем происходили своего рода хлопоты. Молодая горничная вошла с графином оршада и вся раскрасневшаяся.

— Ой, девушка. Так устала, что силушки нет, — говорила она Иродиаде.

— Где у вас чай нынче разливают: в спальне барыниной? — спросила та.

— Да, все там же.

— Дай, я разолью.

— Ой, сделай милость, голубушка! Мне еще за сухарями надо бежать, — сказала горничная и сама ушла.

Иродиада пошла в спальню к Софи. Увидя, что на той после гостиной, которая была видна из спальни, никого нет, она обернулась задом к туалету и оперлась на него; потом что-то такое щелкнуло, точно замок отперся, и Иродиада стала проворно класть себе в карман одну вещь, другую, третью. Затем замок снова щелкнул. Иродиада отошла от туалета и стала около чайного стола.

Горничная возвратилась и пошла подавать чай, а Иродиада следовала за ней с сухарями. Лицо ее при этом было совершенно бесстрастно.

Напоив гостей чаем, Иродиада стала собираться домой.

Молоденькая горничная останавливала ее.

— Да накушайтесь сами-то чайку, — сказала она.

— Нет, благодарю, далеко еще итти, — сказала Иродиада и поцеловалась с своею бывшею товаркой.

— Прощайте! — сказала она ей не совсем обыкновенным голосом.

— Прощайте, ангел мой! — отвечала ей та ласково.

В одном из глухих переулков Иродиада сошлась с мужчиной.

— Готово? — спросила она.

— Дожидается! — отвечал ей тот.

— Ну, веди!

Они пошли.

— Все сделали-с? — спросил ее мужчина каким-то почтительным голосом.

— Все!

Пройдя набережную, они стали пустырями пробираться к таможенной косе.

На самом крутом ее месте мужчина, который был не кто иной, как Михайла, стал осторожно спускаться, придерживая Иродиаду за руку.

— Не оступитесь! — говорил он.

— Держись сам-то крепче, а я за тебя стану!..

Спустившись более чем до половины, Михайла крикнул:

— Мустафа!..

— Я! — отозвался снизу с лодки голос по-татарски.

— Ты куда нас повезешь? — спросил его и Михайла по-татарски.

— В деревню Оля… к брату… лошадь даст тебе, и поедешь.

— Смотри, свиное ухо, не обмани!

— Что мне тебя обманывать-то?

Михайла и спутница его соскочили в лодку.

— Отчаливай! — проговорил Михайла; но татарин успел уже махнуть веслами, и они плыли.

Отъехав несколько, татарин приостановился.

— Пересядь, любезный, на эту сторону, а то очень уж валит вправо-то, — сказал он Михайле.

Тот встал и начал пересаживаться; вдруг почувствовал, что его что-то страшно ударило в спину, и он сразу кувырнулся в воду.

— Батюшки, тонет! утонул! — вскрикнула Иродиада.

Татарин между тем греб дальше.

— Постой, чорт, дъявол, — кричала она, обертываясь то назад, то к татарину; но тот продолжал грести, и потом вскочил и повалил ее самое в лодку и наступил ей на грудь.

— Давай деньги! Подай! — говорил он и полез ей за пазуху; но в это время чья-то рука повернула лодку совсем вверх дном. Все пошли ко дну.

У Иродиады глаза, уши и рот захватило водой; она сделала усилие всплыть вверх и повыплыла. В стороне она увидела, что-то такое кипело, как в котле.

Вдруг на воде показался ее спутник и схватил ее за платье.

— Плыви за мной, — сказал он ей.

— Господи, он нас нагонит, пожалуй! — говорила Иродиада, едва барахтаясь руками.

— Не нагонит, — отвечал ей спутник: — у тебя все в кармане?

— Все… Ой, тошнехонько, тону! — кричала Иродиада.

— Не утонешь, недалеко! — отвечал ей спутник и взял ее за косу. — Я нарочно рулем держал, не давал ему далеко от берега-то отбиваться, — говорил он.

В самом деле, они через несколько минут были уже на берегу.

— О-о-ой! — стонала Иродиада.

— Пойдем, делать нечего, пешком, — сказал ей спутник.

— Пойдем! — отвечала она, едва переводя дыхание, и вслед затем оба скрылись в темноте.

На другой день к пароходной пристани прибило волнами утопленника-татарина с перерезанным горлом.

25

Неошибочное предчувствие Евпраксии

После разорения своего Бакланов начал еще более скучать.

Здесь мы должны глубоко запустить зонд в его душу и исследовать в ней самые сокровенные и потайные закоулки.

Состоя при семействе и подчиняясь ему, когда около всего этого группировалось сто тысяч денег и групповое имение, он полагал, что все-таки дело делает и, при подобной обстановке, может жить баричем. Но теперь, когда состояние женино с каждым днем все более и более уменьшалось, значит и этой причины не существовало. О, как ему, сообразив все это, захотелось и дали, и шири, и свободы!.. Мечты, одна другой несбыточнее, проходили беспрестанным калейдоскопом в его уме, а между тем он жил в самом обыденном, пошлом русле провинциальной семейной жизни… Из-за чего же было это бескорыстное и какое-то почти фантастическое убийство своего внутреннего «я»?

В одну из подобных минут, когда он именно таким образом думал сам с собой, ему подали записочку. Он прочитал ее, сконфузился и проворно спрятал ее в карман.

— Хорошо, — сказал он торопливо человеку, мотнув ему головой.

Тот вышел.

Евпраксия, обыкновенно никогда не обращавшая внимания, какие и от кого муж получает письма, на этот раз вдруг спросила:

— От кого это?

— Так, от одного знакомого, — отвечал Бакланов, краснея.

— Покажи, — сказала ему Евпраксия, как будто бы и с улыбкой.

— Нет, не покажу, — отвечал Бакланов, тоже стараясь улыбаться.

— Покажи, говорят тебе! — повторила Евпраксия еще раз и уже настойчиво.

— Нет! Я ведь писем к вам не читаю.

— Читай; у меня секретов нет. Ну, покажи же! — говорила она и при этом даже встала и подошла к мужу.

Тот все еще продолжал улыбаться; но карман, в котором спрятал записку, прижал рукою.