На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

от старика-отца поднесла Скобцову стаканчик коньяку.

Дружек оставили обедать.

После обеда дружки ушли. Уехали и повар с гармонистом, которым Парамон Вавилович дал лошадь и работника.

После обеда Флегонт опять повел речь перед женой о билетах.

– Не отдашь ли мне, милая? Право, у меня деньги целее будут.

Елена Парамоновна встала.

– Вот пристали-то! – воскликнула она. – Где бы миловаться да радоваться, а вы о деньгах…

Молодой не возражал.

Под вечер они были у отца и матери молодого. Там их угощали чаем и поднесли пирог с творогом. Никифор Иванович отвел сына в сторону и спросил про деньги:

– Отдал?

– Нет еще… Да отдаст.

– Ты приступи хорошенько… – посоветовал Флегонту отец.

К ужину молодые были дома. Жизнь в доме Размазовых входила в свою обычную будничную колею. За ужином ели лапшу и принесенные дружками пироги. Старик Размазов, прифрантившийся вчера для свадьбы, опять ходил в валенках и в расстегнутом жилете, под которым виднелась розовая ситцевая рубаха. Поужинав, он отер руки о волосы, икнул и сказал молодым супругам:

– Вот и пиры и балы кончились… Вскочили они мне в копеечку, в такую копеечку, что знает только грудь да подоплека. Да… А вы ничего не чувствуете и даже хорошенько не поблагодарили меня, старика.

Елена Парамоновна тотчас же подошла к отцу и поцеловала его.

– Спасибо, папаша… Я очень и очень чувствую… – сказала она.

Флегонт, вспомнив о недоданных деньгах, медлил, но все-таки и он поцеловал старика.

Старик продолжал:

– Ну а теперь денька два-три погостите, да и поезжайте в Питер. Я не с хлебов гоню, а в самом деле, вам пора о трактире там хлопотать. Дочь и внучка тоже с тобой поедут. Чего их здесь оставлять! Лучше сразу… Да надо и видеть ей самой, какой такой ты трактир открывать будешь, потому трактир должен быть на ее имя.

– Как на ее имя? – удивился Флегонт и даже привскочил на стуле. – Трактир я буду открывать на свое имя, на свое имя права возьму и на свое имя открою.

Старик улыбнулся.

– Если денег хватит, то открывай на свои, – сказал он. – А так как деньги у ней, и я советую ей не отдавать их тебе, чтобы ты был к ней почтителен…

– Этого невозможно, Парамон Вавилыч! – закричал Флегонт и, вскочив со стула, забегал по комнате. – Полторы тысячи отжилили, пятисот рублей не додали, пятьсот взяли зачем-то взаймы, а уж теперь советуете дочери, чтобы она мне не давала денег и на открытие трактира! Из ее рук смотреть? Благодарю покорно. Это решительно невозможно.

Елена Парамоновна подмигивала мужу, чтобы тот успокоился, но тот продолжал бегать и кричать:

– Невозможно, невозможно!

Старик смеялся дребезжащим смехом и говорил:

– А вот посмотрим. Дура будет, если меня не послушает. А уж отдавши деньги, опять придет сюда ко мне – не пущу.

LX

Ложась спать, Флегонт опять приступил к жене с просьбой об отдаче ему денег. Начал он ласково, подсев к Елене Парамоновне в то время, когда она, сидя перед туалетным зеркалом, расчесывала себе на ночь косу. Он обнял ее и сказал:

– Конечно, друг мой Леленька, муж да жена – одна сатана, и у кого бы деньги ни хранились, все равно, но…

– Опять об деньгах! – воскликнула она и отшатнулась от мужа, прибавив: – Да будет ли этому конец!

– Конец, ангел мой, тогда, когда я получу их. Ведь у меня они будут целее.

– У меня тоже будут целы. И не понимаю, чего вы хлопочете! Вам ведь больше тысячи рублей на руки дано – с вас и довольно. А эти пусть пока останутся у меня.

– Как? И ты на стороне папаши? А давеча мигала мне… – удивился Флегонт.

– Мало ли что мигала! А теперь передумала. И в самом деле, встанешь на сторону папаши. Он правду говорит. Вы теперь только и говорите о деньгах, стало быть, вы деньги больше любите, чем меня. И я теперь вижу, что если вам деньги отдать, то вы на меня потом и не взглянете.

– Не может этого быть! – воскликнул Флегонт. – Напротив, когда я увижу доверие…

– Прежде заслужите его, доверие-то это самое… Я шла замуж из-за любви, а теперь только и слышу: деньги, деньги и деньги…

– Милая моя, хорошая… Лелечка, яхонтовая, да ведь деньги нужны на открытие трактира.

– Когда трактир будем открывать, тогда и деньги отдам. А теперь оставьте меня и не смейте мне больше и говорить о деньгах!

Она отстранила его от себя рукой.

– Да ведь я ласково и с любовью, – продолжал Флегонт.

– Вы и ласковые-то слова потому только говорите, что денег просите. Нет, так прочнее будет, пока деньги у меня.

Флегонт выпрямился и спросил:

– Что же это, отказ?

– Пока отказ, – отвечала Елена Парамоновна. – Но в Петербурге на открытие трактира дам.

– Вот они, клятвы-то ваши!

– Никаких я вам клятв не давала. Я обещала вам их отдать, это точно, но теперь передумала. И кто угодно передумает, если вы с одного: деньги, деньги, деньги…

Флегонт прошелся по спальне. Он волновался.

– Тогда надо скорее ехать в Петербург, – проговорил он. – Здесь проедаться нечего.

– И чем скорее, тем лучше, – поддакнула Елена Парамоновна. – Я не затем вышла замуж, чтоб по-прежнему сидеть в захолустье.

– Тогда завтра будем собираться, а послезавтра и в путь.

– И прекрасно. Надо хоть свету-то посмотреть, как это молодые делают. В театр сходить, на Крестовский прокатиться. Авось хоть при этом-то вы хоть немножко о деньгах позабудете.

– Никогда я о деньгах не забуду, потому что у меня один засад в голове, как в люди выйти. Без трактира в люди не выйдешь, а на трактир деньги нужны.

– Будем трактир открывать, будем и веселиться.

– Но с папеньки вашего нехватающую тысячу когда же? – снова начал Флегонт.

– Опять о деньгах? Нет, это уж совсем несносно! Вы мою душу извели. Слышите – извели.

Елена Парамоновна рассердилась, сбросила с себя юбки и легла в постель.

Флегонт досадливо почесал затылок. Ему пришлось покориться.

– Ах, женщины, женщины! – произнес он с протяжным вздохом. – Не имеют они понятия к собственной жизни!

– Хороши и мужчины… – откликнулась с кровати Елена Парамоновна.

Флегонт тоже стал ложиться в постель. Но из головы его не выходил трактир.

«Ничего не сказала, на чье имя будет открыт трактир, – думал он. – На ее имя или на мое. Да это же и безобразие, если на ее имя. Ведь ей тогда придется записаться в купчихи. Она запишется в купчихи, а я-то тогда кто же буду? Неужто же по-прежнему крестьянин? Нет,