Степан Злобин - Остров Буян

Почти год минул с той поры, когда Иванка пытался бежать от архиепископского холопства и был посажен на цепь. Год лишений, бродяжничества, борьбы за жизнь и свободу превратил Иванку из мальчика в крепкого, рослого юношу с темной пушистой тенью над верхней губой. Пришедший на зов Гаврилы Томила Слепой не сразу узнал его и засмеялся, узнав. Но было не до смеха: Гаврила, шагая по-прежнему с девочкой на руках, поведал ему и Ивану Подрезу, что стряслось и какая грозит беда.

— Мешкать не мочно, все пропадем, вставать надо! — заключил хлебник. — И время такое нынче, что город за нами встанет: с голоду все пойдут!..

— Всем пропадать, — согласился Иван Подрез, узнав, что извет псковитян в руках у Собакина. Подрез не склонен был бунтовать, но сегодня и он был напуган воеводой.

И Томила Слепой согласился с ними.

— Весь город! — в упоенье твердил хлебник.

— Город? — с сомнением переспросил Томила. — Не город, я чаю, — все города Московского государства! Всюду шитье такое, что только учни…

— Ну-ну, потише… Пошто же уж все государство! — остановил Подрез.

Иванка заволновался:

— Житье! Ух, житье! Насмотрелся я по дороге всюду — и в монастырщине, и в боярщине, и у помещиков, и в городах по базарам…

— Бывалый ты ныне у нас, Ваня, бывалый! — с добродушной усмешкой сказал Томила.

В это время вошел Михайла Мошницын.

— Гаврила Левонтьич, Томила Иваныч, беда! — воскликнул он. — Извет у Собакина. Хочет нас всех похватать!.. Надо бежать из города!

— Куды ж бежать-то, кузнец? — спросил Томила Слепой. — Пусть воевода бежит — не мы…

— Мятеж чинить хошь? — спросил удивленный кузнец.

— Мятеж не мятеж, а шкура одна на плечах — не овчинная шуба! — ответил хлебник…

Федор Емельянов сидел один, ожидая прихода Шемшакова. Филипп с утра уже раз пять забегал к хозяину и должен был теперь привести для беседы «верных людей».

Федор ждал. Выходить или выезжать сам он не решался, боясь обозленной толпы. Однако он был уверен в своей победе над псковичами, лишь бы Филька успел выполнить все поручения…

Подьячий вошел, когда уже начало смеркаться.

— Повсюду был, Федор Иваныч! — сказал он. — Да вот привел с собой двоих: Ульяна Фадеева, стрельца Чалеева приказа[195], — знаешь старика у сполошного колокола? — его сын; да подьячего Захарку Осипова. Вместе ли звать или порознь?

— Допрежь всего, Филя, скажи — что народ? — спросил Федор.

— Стоят у съезжей избы, выкликают: мол, пусть нас государь велит перевешать, а хлеба к немцам нам не давать! Сами, кричат, станем с ружьем у житницы! Федора, кричат, Омельянова затея во всем деле. Побить его!

— А что воевода?

— Сидит взаперти, вроде тебя, да мятный квас пьет, а ночью сбирается пыткой пытать посадских. Стрельцов послал имать кликунов по домам. Сына Василья на радостях для встречи при мне бранил всяким словом…

— За что?

— Опять за девок, — махнул рукой Шемшаков и осклабился.

Ухмылка его была противная: он показывал широкие розовые десны, и лишенные ресниц глазенки его словно покрывались каплями масла.

— С Васильем вышло чудно, — гыкнув, сказал Филька. — Схватил он пригоженькую девчонку на улице, а она как хрясь ему в рожу — он и с ног, а девка в бежки… Стали его холопья нагонять ее, а она их двоих побила, поваляла, да сама — в Завеличье по льду!.. Сказывают, парень был в девку одетый, а пошто одетый — кто знает! Так и ушла… А у Василья Никифорыча рожа синю-ющая…

— Замолчь! Попусту… Бя-бя-бя!.. — рассердился Федор, оборвав Шемшакова. — Хлеб из казенных житниц везут ли?

— Бросили. Мужики боятся: завелицкие их посулили в прорубь сажать, под лед.

— Сколь же свезли?

— С тысячу чети вчера, а ноне чети с два ста свезли да стали…

Когда Шемшаков говорил, тонкие губы его шевелились, как черви, и Федору стало противно.

— Кого, говоришь, привел? — нетерпеливо и резко спросил Емельянов.

— Осипова Захарку да стрельца старого приказа — Ульянку. Кого звать?

— Наперед стрельца, — приказал Федор, — да водкой его попотчуй.

Через минуту стрелец вошел и от порога закрестился в передний угол.

— Здоров, Ульян! — первый приветствовал Федор, чтобы оторвать его от молитвы.

— Здравствуй, Федор Иваныч, — поспешно поклонился стрелец, — пошто звал?

— По малину, — мрачно пошутил Федор и обратился к Шемшакову: — Дай-ка ему, Филя, заветного, малинового! — С этими словами Федор подал подьячему связку больших и малых ключей.

Подьячий открыл чуланчик в углу и достал янтарный кувшин и стакан. Тягучая струя малинового меда побежала в стакан и наполнила ароматом горницу. Стрелец поднял стакан.

— Чаша великого государя Алексея Михайловича, — сказал он, — чтоб он здрав был! — И стрелец выпил мед и утерся рукавом красного кафтана.

— Садись, — приказал Федор, — сказывай, как стрельцы думают.

— Думают они, Федор Иваныч, государь, по крестному целованию. Сказываю за старых стрельцов Чалеева приказу, а новоприборные — бог им судья: знать не знаю, да слышал худо…

— А старого приказу пойдете ль с ружьем за государево повеленье? — Федор спросил и впился глазами в стрельца, словно испытывая прямоту и правдивость ответа.

— Когда велит голова Степан Кузьмич, то и пойдем! — твердо ответил стрелец. — Мы люди служилые, царские. Нам что голова скажет, так по его слову и станется.

Федор наклонился к стрельцу.

— Слушай, Ульян, скажет ли голова, нет ли, а поутру накажи воротным караульным городских ворот не отпирать да в город никого не пущать… Денег не пожалею. По всем воротам по рублю раздай, чтобы не отпирали… Да с ружьем к дому моему, чтобы человек с десять с пищалями — тем по пять рублей подарю. С утра чтоб стояли… Да ходи по всему Полонищу, сказывай старым стрельцам — Федор-де Иваныч милостив, посулил соболей жаловать за верность государю, и владыка обещал и окольничий Никифор Сергеич… Да иди, не мешкав… час дорог… Да вот вашему голове Степан Кузьмичу Чалееву гостинец… да скажи ему все, что я тебе молвил. Ступай.

Шемшаков проводил стрельца.

Подьячий Захарка, кудрявый и стройный, с большими темно-синими глазами под пушистыми ресницами, вошел в горницу и поклонился.

— Садись, — указал Федор, — до тебя тайное дело.

— Слушаю, Федор Иваныч. Я постою…

— Слышал про гиль?

— Как не слыхать — гудит город! — Подьячий переминался с ноги на ногу.

— Хочешь у воевод и у государя в чести быть?

— Кто чести земной не хочет! — поклонился подьячий, метнув быстрый взгляд.

— Сядь, говорю. В ногах правды нет! — настоял Емельянов.

Захарка присел на краю скамьи.

— Коли хочешь в чести быть, Захар, вот тебе слово мое: кто гиль заводит, с тем водись. Хлеб-соль води, дружбу крепи…

— Помилуй, Федор Иваныч! — притворно вскочил подьячий, словно не поняв, о чем речь. — Я крест государю целовал!

— Дурак! — остановил Федор. — Ты сам разумей, чему я тебя научаю: для того и станешь с заводчиками, с кликунами дружбу водить, по сердцу заводчикам слово молвить, одну с ними чашу пить, чтобы быть государю верным, а станет к тебе ходить Филипп или иной кто, и ты тому будешь все сказывать, что у кликунов в мысли… За то вот тебе в честь и в посул, — заключил Федор, сунув ему кошель, — а после еще дам, как дни пройдут да когда хлеб вывезем… — Федор понизил голос: — Должен ты, как змея, в сердце вполозть пущим гилевщикам, целоваться с ними… Руки и ноги им языком, коли надо!.. Ликом ты ясен. Прикинься — поверят!

Захарка опустил глаза.

— Иди, — отпустил Федор.

Подьячий вышел.

— Твой черед, — сказал Шемшакову Федор, — сказывай, Филя, да про пустое не бормочи…

— Сулил воевода, что ночью возьмут из домов с постелей, кого приписи писаны в извете: земских старост Ивана Подреза, да Семена Менщикова, да еще Томилу Слепого, Гаврилку хлебника, Мишку Мошницына да стрельцов новых приказов — Прошку Козу да Максимку Ягу… Я сказывал: припишите, мол, попа Якова Заплеву, а Ивана Подреза и Семена Менщикова не надо брать, да еще мясника Микиту Леванисова приписали б…

— Верно сказывал, — одобрил Федор. — А ворота? Что про ворота воевода баил? — тревожно спросил он.

— В ночь как запрут, тут и конец, а поутру не отворят. Да от себя окольничий при мне послал сына боярского к старого приказа голове стрелецкому — наказал зелье раздать стрельцам и пушкарей по стенам к наряду поставить…

— Первое дело — заводчиков посадить, да только на съезжую бы не надо… Со съезжей отбить могут — надо в подвалы ко мне. Крепче!.. Первое дело — гиль в яйце задавить, не дать вылупляться!..

— Владыка сказывал — на владычный двор посадить мочно, да окольничий не велел. Указал, чтобы садить в съезжую. Да ладно — куда-никуда; первое дело — взять, а как схватят их, так Никифор Сергеич сказывал, что разом их на Москву пошлет…