Без исхода - Константин Михайлович Станюкович

честный, такой хороший… не похож на нас… Ах, голубушка, если б ты знала, как мне жаль его!

Ольга обхватила брата и крепко поцеловала его. Феде показалось, что на щеку его скатилась сестрина слеза.

— Что с тобой, Ольга? И тебе его жаль?

— Нет, Федя… нет, мой милый! — сконфузилась сестра, — мне жаль, что тебя оставляет такой человек!

До вечера Николай Николаевич сидел у себя, запершись в кабинете. Настасья Дмитриевна несколько раз подходила, но не решалась постучать. Стрекалов сидел, и чем более думал, тем тяжелее становилось ему.

— Возненавидеть отца! А я его так люблю, люблю! — шептал отец, и по лицу его текли слезы. К вечеру Николай Николаевич несколько успокоился и велел попросить к себе Черемисова.

— Я просил вас, господин Черемисов, — начал Стрекалов, — чтобы благодарить вас…

Он остановился. Черемисов взглянул на него и понял в чем дело.

— Я хочу сказать вам, господин Черемисов, что ваши занятия с моим сыном прекратились, и я нарушаю наше условие.

Стрекалов опять замолчал. Глеб было поднялся с кресла.

— Признаюсь, я никак не ожидал, чтобы вы так ловко умели носить маску и, пользуясь доверенностью, позволили себе развращать моего сына идеями, которые мне кажутся, — вы извините меня, — безнравственными. Мало того, вы и на заводе, пользуясь тем же доверием, сделали то, что из-за вас, быть может, несколько десятков людей потеряют места.

Он перевел дух и взглянул на Глеба. Оба смерили друг друга, и у обоих в глазах сверкнула ненависть.

— Вы кончили, господин Стрекалов? Или еще хотите злоупотреблять моим терпением? — холодно спросил Глеб.

— Нет-с, я не кончил.

— Тогда продолжайте. Я готов вас слушать еще пять минут, но не больше.

Этот тон, этот сухой, презрительный взгляд окончательно взорвали Стрекалова.

— Милостивый государь! — крикнул он, вскакивая с места. — Кто дал вам право издеваться?..

— Успокойтесь, господин Стрекалов, и не кричите! — тихо прошептал Глеб и пристально посмотрел на Стрекалова.

Николай Николаевич снова сел.

— И вы еще позволяете просить меня успокоиться? Вы, пожелавший оторвать сына от отца, — вы, желавший развратить ребенка…

Он задыхался и не мог продолжать.

— Довольно, господин Стрекалов! — сказал тихим шепотом Глеб, и сказал это таким шепотом, что Стрекалов, взглянув на его бледное, искривленное злостью лицо, тотчас же умолк. — Я завтра уеду и считаю лишним продолжать брань. Скажу только, что сына вашего я от вас не отрывал. Впрочем, думайте что хотите.

Он встал и тихо вышел из кабинета. Стрекалов со злобой поглядел ему вслед.

В тот же вечер Черемисов отыскал себе маленькую комнату в глухой улице и рано утром, когда еще стрекаловский дом спал, стал собираться. В это время тихо отворилась дверь, и на пороге появилась длинная фигура Филата.

— Не помочь ли вам, Глеб Петрович? — проговорил он.

— Не нужно.

— Нет, уж позвольте, я ведь от души, потому от вас, кроме добра… вот, позвольте, чемоданчик уложу.

Скоро все было уложено, и Филат взялся сходить за извозчиком.

По коридору раздались торопливые шаги, дверь шумно растворилась, и в комнату вбежал Федя.

— Я боялся опоздать, — проговорил он, едва удерживая слезы. — Дайте, я помогу вам уложиться.

— Уж все готово. Спасибо.

— Где вы будете жить? Можно к вам зайти? — робко спросил Федя.

— Я буду очень рад.

Глеб сказал адрес.

— Я… вы не сомневайтесь… я сдержу слово… только тяжело мне будет без вас!

Глеб крепко пожал ему руку. Явился Филат и объявил, что извозчик готов. Федя бросился к Глебу на шею.

— Прощайте, голубчик! — шептал он со слезами. — Я буду стараться… я…

Слезы душили его.

Глеб крепко обнял юношу, пожал руку Филату и спустился вниз.

— Прощайте же! — еще раз крикнул Федя и припал к Черемисову.

Черемисов уселся, пожал еще раз руку Феди, кивнул головой и уехал.

— Хороший был господин! — угрюмо заметил Филат. — Пойдемте-ка, Федор Николаевич. А то как бы не узнали.

Ольга стояла у окна и, приподняв уголок занавески, видела сцену прощания.

Она долго следила за Черемисовым и, когда извозчик скрылся из глаз, глубоко вздохнула и вытерла слезы.

«Опять на широкой дороге, опять цыган, бродяга с одними добрыми намерениями! — едко усмехался Глеб. — Опять на перепутье… Неужели ж вечно так?» Он вспомнил все прошлое: и прошлое было тем же скитанием с места на место.

«Нет! В деревню, в деревню! Там травли не будет!»

И снова надежда пробралась в его измученное сердце, и он с радостью, как утопающий, ухватился за соломинку.

«А если и там тот же конец?»

Он отогнал от себя эту мысль и вступил в беседу с извозчиком.

XLI

После злополучной статьи Крутовской в глазах грязнопольцев стал каким-то легендарным существом, и его именем чуть не пугали детей. Рассказы про него отличались замечательным разнообразием и фантастичностью: одни говорили, что это поляк, прикидывающийся русским, другие, что он агент правительства, третьи, что он вербовщик членов интернационала и что недалек тот день, когда Грязнополье будет сожжено «этим мерзавцем».

А Крутовской и в ус себе не дул. Он выслушал наставление генерала по поводу последней корреспонденции, и когда тот кончил свою речь, то заметил самым откровенным тоном:

— Но ведь согласитесь, ваше превосходительство, что если половина того, что я написал, правда, то ведь господин Колосов, право, этого стоит.

Генерал не мог не улыбнуться такой откровенности.

— Быть может, и стоит, но, во всяком случае, надо осторожней.

— Если б осторожность была моим качеством, то вряд ли я бы имел честь видеть здесь ваше превосходительство.

Генерал опять улыбнулся. Крутовской ему очень понравился.

— Вы бы, Крутовской, переменили ваш образ мыслей… то есть, как бы вам сказать…

— То есть, перестал бы быть Крутовским? — улыбнулся Крутовской.

— Почти что так! — засмеялся генерал.

— Это почти что невозможно! — засмеялся Крутовской.

— Тогда могли бы и на службу поступить. Я бы готов похлопотать. Ведь я вас вот каким знавал… еще пажом.

— Нет уж, ваше превосходительство, горбатого могила исправит.

— Как знаете, но только я вас прошу, Крутовской, не очень ругаться.

— Постараюсь, ваше превосходительство! — отвечал Крутовской, сделав такую уморительную гримасу, что генерал не мог снова не улыбнуться.

Тем дело и кончилось. Он по-прежнему продолжал писать корреспонденции и юмористические статьи и очень злился, что в печати они появляются не всегда такими, какими он отсылал их в редакцию. «Уж, кажется, чего мягче? — говорил он жене, — а все-таки тебя коверкают так, что ты и себя не узнаешь!» Впрочем, последнее время Крутовскому было не до статей. Он увлекся театром и каждый вечер сидел там, любуясь Ленорм, которая приводила грязнопольскую публику в восторг