Е. Хамар-Дабанов - Проделки на Кавказе

Вскоре в соседней комнате послышались женские шаги, рыдания, слёзы, и, наконец, голос Китхен, приказывавший попросить Николая Петровича в гостиную с прибавлением, что ей очень нужно с ним видеться. Затем послышалась походка Николашина, и вскоре раздался его голос.

— Здравствуй, милая Китхен! Все еще плачешь! Это глупо!

— Мой муж меня покинул,—отвечала, рыдая, Китхен.

— Вот беда какая!.. В добрый час!.. Пиши ему со мною, я также еду в Грузию на днях.

— Не езди, ради бога, не езди! Я знаю, что тебя туда влечет; хочешь стреляться с моим мужем, отомстить ему за удар...

— Какой вздор! Зачем мне с ним стреляться? Никто кроме тебя не видел этого, а ты не станешь разглашать; фон Альтер еще менее: это значило бы сознаться в том, что он рогоносец; ты не знаешь, как мужья, особливо старики, боятся этого.

— Николаша, прочти его письмо.

— Зачем стану я читать бредни ревнивца! Право, не любопытно!

— Ну, так мне подай совет!.. Помоги!

— Чем помочь? Что могу я?

— О, безжалостный! Жестокий! погубил меня, а те­перь отвергает! — Китхен рыдала еще более.

— Я погубил тебя? — Николаша захохотал.— Бедняж­ка! Я погубил ее, насильно принудил, не правда ли?

Китхен ринулась на пол и, сквозь рыдания, с отчаяни­ем вопияла:

— Спаси меня, Николаша, на коленях молю, спаси меня!

Николаша смеялся.

Ты играешь трагедию, Китхен! — сказал он.—Недо­стает только крови, сейчас принесу тебе свой кинжал.

Александр, думая сначала, что у них любовное свида­ние, и не желая мешать брату и не смущать его любезной, притаился в кабинете матери, но тут он не выдержал и вышел к ним.

Николаша, театрально став перед дверью кабинета, во­скликнул с насмешкой:

— Брат! Спаситель мой! Завещаю тебе несчастную, не­утешную Миньону!

С этими словами он вышел.

- Александр Петрович! — сказала Китхен,—само про­видение послало вас сюда... я поручаю себя вам, умилос­тивьте своего брата.

— Садитесь прежде всего, да успокойтесь и расскажи­те, в чем дело. Но предупреждаю вас, если вы не будете со мною откровенны, это меня оскорбит.

Нечего было делать. Погибшей Китхен мелькнул луч надежды. Она высказала всю правду Александру и пода­ла ему письмо фон Альтера.

Полковник нисколько не обвинял и не оскорблял же­ны; но просто объявлял ей, что более с нею никогда не встретится и что хочет предаться на некоторое время са­мому сильному разврату, чтобы свет не мог обвинить ее, а всю вину сложил бы на самого его. Он советовал жене, как лютеранке, искать разводной, на которую с своей стороны соглашается, утешая себя мыслью, что по крайней мере она напала не на развратника, а на человека истинно к ней привязанного. «Это видно,—г писал он,—из всего по­ведения капитана Пустогородова, известного честностью правил, храбростью и украшенного ранами. Притом он ре­шился лучше перенести кровавую обиду, чем публичною местью обесславить предмет любви своей».

— Так он принял меня за брата?—спросил Александр, призадумавшись.

— Видно так.

— Благодарен полковнику за его лестное мнение обо мне, но должен сознаться, что в этом случае он ошибает­ся; ни за какую женщину не спустил бы я ему такого по­ступка.

Полковник оканчивал письмо уведомлением, что он обо всем написал к своему тестю: «Не для того, чтобы обви­нить дочь перед отцом, но чтобы оправдать самого себя».

— У меня нет более отца!— сказала Китхен, сильно тронутая последними строками.— Когда я шла замуж не по собственному убеждению, но в угоду родителю, он объ­явил мне, что я имею место в его сердце, входя в его дом, не иначе как супруга фон Альтера. Без этого звания он мне не отец.

— Это, быть может, только одни слова; на деле он себя покажет иначе.

— Нет, Александр Петрович! Его самолюбие будет слишком оскорблено мыслью, что он не сумел выбрать му­жа для дочери, он будет опасаться всеобщего обвинения и вся желчь его падет на меня одну.

Я пойду, Катерина Антоновна, переговорить с бра­том; будьте уверены, из признания к вашему доверию я сделаю все в вашу пользу, что только от меня зависит.

Мы уже видели, что госпожа фон Альтер нравилась Александру. Теперь он чувствовал, что сделался необхо­дим для нее, и решился успокоить ее.

— Ну, как ты, брат, отделался от этой неотвязчивой?— спросил Николаша, когда Александр вошел к нему.

— Не шути ею, Николаша. Бедная Китхен в затрудни­тельном положении; оставленная мужем, она не надеется и на своего отца.

— В самом деле?—сказал Николаша, задумавшись; по­том прибавил:—Что же делать!

— Помочь ей.

— Чем же?

Братья думали, толковали. Наконец, после долгих пре­ний,— причем Николаша передал брату слышанное о рас­путстве фон Альтера в проезд его через Пятигорск,— решили, что сам он должен рассказать об этом матери и от­крыть причину внезапного отъезда фон Альтера и намере­ние его никогда не возвращаться к жене. Решено и сделано.

Разумеется, Прасковья Петровна пожурила Николашу, прочла ему длинную проповедь о нравственности, об осто­рожности, с которою молодые жены должны вести себя, и кончила тем, что спросит совета своего мужа —принять ли ей Китхен к себе.

Петр Петрович ежедневно поправлялся; он был весел и в хорошем расположении духа; все были уверены, что он с радостью примет предложение жены. Вышло, однако ж, не совсем так. Старик, хоть и не препятствовал, однако очень сухо и как будто поневоле дал на это свое согласие. Это удивило Прасковью Петровну. Петр Петрович не лю­бил Китхен за явное предпочтение, которое она оказывала его младшему сыну, тем более, что старик никогда не жа­ловал Николаши, а с той поры, как имел под глазами обоих братьев, младший казался ему глупым и скуч­ным, несносным по баловству и самоволию. Прасковья Пет­ровна спрашивала у мужа, отчего ему как будто не хочет­ся впустить Китхен в свой дом (супружеский этикет требу­ет, чтобы жена говорила мужу: твой дом). Петр Петрович отвечал:

— И тут вижу я пристрастие твое к Николаше. Эта молодая бабенка занялась твоим любимцем, самым пустым малым, потому и ты уж не знаешь цены ей. О, я имею так­же любимца! Александра! Следственно зол на нее, что она смеет не обращать на него внимания.

— Так ты не хочешь, чтобы она была у нас в доме?

— Мне все равно! — отвечал старик.

Прасковья Петровна пришла в свою комнату и посла­ла за Александром. После разных предварений она объяви­ла свое горе: что Китхен находится в весьма неприятном положении и отец его нехотя соглашается принять ее к себе.

— Но упросите батюшку,— сказал с жаром Александр.

— Это твое дело.— И Прасковья Петровна рассказала сыну весь разговор с мужем. Нетрудно было Александру выпросить у отца, чего ему желалось. В тот же вечер гос­поже фон Альтер был предложен радушный приют в се­мействе Пустогородовых, который она с благодарностью приняла.

Спустя несколько дней Николаша отправился в Тиф­лис, чтобы оттуда пуститься в Персию. Александр получил приказание прибыть в тот же город. Виною этого была его матушка, которая все еще не желала его отставки и наде­ялась, что веселая, как уверяли, тифлисская жизнь придаст ему охоту остаться там на службе. Наконец в половине ав­густа старики отправили Александра в Закавказье, а сами поехали с Китхен обратно в Москву.

Госпожа фон Альтер, прощаясь с Александром, благо­дарила его с глубоким достоинством за все, что он для нее сделал, и за великодушие, с каким даже не хотел разуве­рить ее мужа в его ошибке. Александр доказывал, что это вовсе не есть великодушие, но от презрения к людскому мнению и клевете, на которые опыт научил его не обра­щать внимания. Петр Петрович чистосердечно плакал, про­щаясь с сыном. Прасковья Петровна тоже. Отъезжающие пожелали друг другу благополучного пути и расстались.

IV

Змиевская станция

Вот мчится тройка удалая

Вдоль по дороге столбовой,

И колокольчик, дар Валдая,

Гудит уныло под дугой.

Глинка

Здоровье Петра Петровича шло как нельзя лучше. Это весьма понятно: он должен был поневоле соблюдать диету. Если желаете знать, почему поневоле, стоит вам выехать из Пятигорска в то время, когда курс лечения кончился и все посетители разъезжаются; тогда испытаете не только невольную диету, но и самый голод, потому что вы долж­ны проскакать огромное пространство, где нет ничего, кро­ме грубых и пьяных станционных смотрителей, наводящих тошноту на тощий желудок. Вместо приветствия, не давая времени вылезть из экипажа, они встречают вас словами: «Лошадей нет, все в разъезде». Если же станция не в сте­пи, а в деревне, так прибавляют: «Извольте ехать на квар­тиру, лошади еще не скоро будут». Горе вам, когда взду­маете отвечать на это хоть одно слово! Наберетесь такой брани, какой, быть может, во всю жизнь не слыхали. Лю­бопытно заглянуть в жалобную книгу по этому тракту. Тут найдете совершенно новую, неподражаемую литературу. На­конец, продержав вас целые сутки на станции, запрягут ло­шадей, которые так называются только у них, а в словарях известны более под названием кляч. Медленно отправля­етесь вы на них по грязной и топкой дороге и едете верст двадцать пять целые шесть часов, не встретя ни одного жилья.