Чужой ребенок - Родион Андреевич Белецкий

Миша сказал «Кирилл», а Ира назвала младенца Антоном.

– Ему шесть месяцев, – зачем-то добавил Миша.

Врач перестал писать.

– Так Кирилл или Антон?

– Доктор, – начала Ира. – Мы с Михаилом…

Врач удивился еще больше:

– С Михаилом?

– Это мое имя, – отозвался Миша.

– Да, – сказал Ира. – И он мой муж. Мы с мужем Михаилом с самого начала хотели назвать ребенка по-разному.

– И назвали! – поддакнул Миша, не подумав.

Врач отложил ручку:

– В смысле, назвали? Двумя именами?

– Нет. Ванечкой, – сказала Ира быстро.

Теперь уже удивился Миша:

– Ванечкой?

Врач сцепил руки над сумкой и переводил взгляд с Миши на Иру, как следователь:

– Так, это еще одно имя?

– Нет-нет, – замахала Ира руками. – Оно окончательное.

– Да, последнее, – сказал Миша.

– Чтобы нам с мужем не ссориться, – подхватила Ира. – Мы назвали ребенка Ванечкой.

– Да. Так в документах, – продолжил Миша. Теперь они снова врали вместе, как профессионалы.

Врач снова взял ручку:

– Можно, кстати, свидетельство о рождении?

– Свидетельства, к сожалению, тоже нет, – сказала Ира. А Миша в стороне сделал грустное лицо.

– Тоже потеряли? – сказал врач.

Ира мелко-мелко закивала, а Миша ответил:

– Все документы бабушка увезла. Случайно.

– Да, – Ира показала на Мишу. – Его теща. Моя мама родная. Она, как клептоманка, знаете? Всё хватает, и папку с документами тоже схватила.

– Понятно. Сколько Ване месяцев? – спросил врач.

– Семь, – сказала Ира.

– Говорили шесть до этого, – напомнил доктор.

Ира широко распахнула глаза:

– Разве?

– У меня хорошая память. Ваш муж сказал.

В разговоре наступила пауза. «Сука, – подумал Миша про врача. И еще подумал: – Воровать легче».

– Да, – выдавила из себя Ира. – Ему шесть, но…

Она просто не знала, что сказать дальше. Может быть, в первый раз в жизни. Вид беззащитного младенца лишал ее сил. Но Миша спас ситуацию.

– Ему шесть и две недели. То есть почти семь. Тут с какой стороны посмотреть, понимаете?

Прозвучало это неубедительно. И вообще всё это походило на плохой театр, артисты которого играли пьесу, текст которой прочитали в первый раз только перед выходом на сцену.

Врач дописал что-то на одной бумаге, поменял листы и снова начал писать.

– Повторяю, – сказал он, поднимаясь, – у вашего Ванечки аллергия. Запомните, фруктовое пюре отменяется. Только смеси.

– Я запрещу мужу его покупать, – сказала Ира.

Ее охватила такая слабость, что была бы ее воля, она улеглась бы спать прямо на полу.

Врач полез в карман и вытащил визитку:

– Вот моя карточка, пришлите мне на этот адрес скан полиса и свидетельство о рождении. Когда бабушка… ваша мама вернется.

Ира некрепкой рукой приняла визитку:

– Пришлем обязательно. Спасибо вам, доктор.

Врач повернулся, уже дошел до входной двери, но возле нее остановился, чтобы высказаться еще:

– Я понимаю, вы – молодые родители. У вас, может быть, другое на уме. Но я вас очень прошу: будьте внимательнее. Вы несете ответственность за эту жизнь. Извините за пафос.

Врач открыл дверь, неожиданно легко справившись с замком, и вышел.

Ира повернулась к Мише и зашипела как змея:

– Ты видел, как он на нас смотрел?

– Как?

– С подозрением, вот как! Мы путались! Выкручивались! Он обо всем догадался.

– Да ему плевать. Нет, спасибо ему, конечно. Помог. Но он – доктор. Это его профессия.

Миша положил руку Ире на плечо, но та руку немедленно скинула.

– Он настучит.

– Да перестань.

– Настучит точно!

– Спорим – нет? – Миша улыбнулся. – Спорим на секс?

– Ты просто клинический идиот!

– Ага, – кивнул Миша. – А ты живешь с идиотом.

– Вынуждена жить, – сказала она. – Из-за ребенка.

И тут же заплакал младенец. Горько и громко.

– Видишь, – сказал Миша, – ты Ванечку сейчас своими словами обидела!

* * *

Я – девушка не наглая и не храбрая. Меня сложно вывести из себя. Но, видит бог, я долго терпела, прежде чем пойти на хитрость. Если меня не пускают к Филимонову, я прорвусь к нему без разрешения. И не через тринадцать дней! А сегодня! Сейчас! Я решила зайти в его кабинет, словно по ошибке. Выгонят – нестрашно. Зато напомню о себе.

Подходя к кабинету, живо себе представила, как я открываю дверь. А там за мраморным столом сидят Филимонов, Илон Маск, Билл Гейтс и российский министр экономического развития. В глубоком шоке я останавливаюсь на пороге, и Маск глубоким баритоном произносит:

– Good day, lady! What are you doing here?[1]

А я ему такая на чистом английском, без акцента:

– Я, Илон, здесь работаю. В отличие от вас.

И тут Илон Маск делает такое лицо, словно все его спутники разом упали с неба на землю.

Открыв дверь в кабинет, я не увидела никого и ничего, кроме затылка олигарха Филимонова, который сидел в кресле ко мне спиной.

Лицом он обратился к высокому окну, разглядывая, судя по всему, кирпичные башни Кремля. Я потопталась на пороге, как Конек-горбунок, и шагнула в кабинет.

– Александр Александрович… Можно войти?

Олигарх Филимонов не ответил. Я повторила:

– Александр Александрович…

Во второй раз мне не ответили тоже. Обойдя кресло, я увидела, что олигарх Филимонов смотрит на Кремль не мигая. Смесь удивления, испуга и ненависти была в этом взгляде.

– Александр Александрович… – сказала я в третий раз.

Олигарх неожиданно дернулся всем телом и заморгал, зашевелился.

– А? Что? Ты что здесь делаешь?!

– Вы спали? – говорю.

– Ненавижу, когда меня будят.

– Я не знала… У вас просто глаза были открыты.

– И? – Филимонов смотрел на меня не мигая. В этот раз смотрел, не спал. И от его пронзительного взгляда у меня начали завиваться волосы на затылке. Я промямлила:

– Ничего… Спали с открытыми глазами. Я всё поняла… Извините. Я пойду. Спасибо… До свидания.

Короче, Гарун бежал быстрее лани. Пулей вылетела и дверь за собой аккуратно затворила. А чувство такое осталось, словно чужую тайну узнала, какую и не следовало вовсе знать.

Юля, Юлия, дева жестоковыйная! Ты хочешь всё испортить? В тот момент, когда у тебя только начала налаживаться жизнь? Когда ты нашла наконец приличную работенку? Когда отец, притворявшийся больным, встал с кровати? Когда он каждое утро нарезает тебе кривые бутерброды?

«Они не кривые!» – сказал отец у меня в голове.

Юля, Юля, Юлия, ты хочешь всё разрушить только из-за того, что не можешь подождать жалкие две недели?

«Тринадцать дней», – сказал у меня в голове усатый Геныч, и последнее его слово несколько раз повторило эхо.

Юля, Юля, Юля. Тем более тринадцать дней! Всего тринадцать! Потерпеть не в силах? Ты что, дура неразумная?!

* * *

Когда Ира вернулась из аптеки, Миши дома не было. Она один раз позвала, а после, не разуваясь, вошла в комнату.

Ванечка спал на кровати, обложенный со всех сторон подушками, чтобы не упал. Вид у него был очень довольный. Он улыбался, глазки непрерывно двигались под тонкими веками.

Самое прекрасное будет, когда он проснется. Ира это живо представила. Откроет глаза, увидит ее и улыбнется еще шире, потянется к ней ручками и сделает губами вот так.

Ира сложила губы в полутрубочку, а после сама улыбнулась от ожидания и неожиданного счастья.

В этот момент хлопнула входная дверь, и от улыбки на лице Иры не осталась и следа. Миша, тихо ступая, вошел в комнату.

– О, ты уже вернулась? – сказал он.

Если бы не ребенок, она бы немедленно разоралась:

– Ты ушел и оставил Ванечку одного! – сказала она тихо, но с таким напором, что Миша остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

– Да он спал. Я на пять минут! – прошептал Миша.

– Хватит орать. Разбудишь! – обвинение и манипуляция одновременно, Ира это умела. – Пошли на кухню.

На кухне Миша осмелел, расправил плечи:

– Да в чем проблема, я не понимаю?

Ира буквально проткнула сожителя взглядом:

– А если он задохнется? Опять! Как в прошлый раз!

– Да перестань, почему? С чего? Нормально всё сейчас. Тыковку ест, водичку пьет. И щеки не красные.

– А если он задохнется от собственной рвоты? – сказала Ира.

Миша улыбнулся:

– Как Бон Скотт из «Иси Диси»?

Била Ира Мишу редко. В исключительных случаях. А тут он даже сообразить ничего не успел, как получил сильную, глухую пощечину.

Миша схватился за щеку:

– Ай. Ты чего?

– Ничего! Я тебе покажу, Бон Скотт!

Ира нанесла еще несколько быстрых и несильных ударов по корпусу.

– Больно! – сказал Миша.

– Это я еще разминаюсь! – она тяжело дышала. Но скорее не от физической нагрузки, от возмущения.

– Устала? – спросил Миша с сочувствием.

– Да, – ответила Ира.

– Иди ко мне, я тебя обниму.

– Не пойду.

Тогда Миша сам сделал несколько шагов и обнял Иру. В его руках она начала тихо плакать.

– Я так боюсь за него, – говорила она, всхлипывая. – Каждый день. Каждую ночь!

– Ты просто устала, – он поцеловал ее в мокрую щеку.