Прощание с родителями - Петер Вайсс

он вел большого черного коня, степенно открывал ворота, впрягал в оглобли коня и выкатывал скрипучую повозку наружу. Пронзительный звонок призывал нас в класс. Здесь все жужжало и пылило вокруг щербатых, пахнущих чернилами и паническим потом парт. Я вынул грифельную доску и ломаные грифели. Фридерле обернулся ко мне и погрозил кулаком. Учитель вызвал меня. Я не понял вопроса, я никогда не понимал его вопросов. Его одутловатое лицо качалось у меня перед глазами, глаза выпучивались, толстые губы шевелились. Ну, о чем я спросил, спрашивал он и тер мое ухо костяшками сжатой в кулак ладони, а между губами вибрировали белые нити слюны. Вокруг с парт раздавались смешки. Лицо учителя тоже растягивалось в ухмылке. То, что все надо мной потешались, означало, что я комичен, так что я тоже ухмылялся, и то, что я мог веселить других, было хорошим даром. Но учитель кричал, как, ты еще смеешься, а его ухмылка была только оскалом, и хохот за партами смолкал. За ухо меня вытаскивали на подиум перед классной доской, и теперь перед учителем и всем классом я должен был продемонстрировать, как я умею держать раскрытую ладонь под ударом бамбуковой палки. Это было трудное упражнение, ладонь не хотела оставаться под палкой и каждый раз отдергивалась. Класс был единой, душной, кровожадной тишиной. Учитель целился и со свистом опускал палку, и ладонь отдергивалась, и номер не удавался. И учитель кричал, как, ты хочешь избежать наказания, и дергал меня за руку, и снова со свистом опускал палку, и снова ладонь отдергивалась, и снова ее дергали вперед, и снова опускалась палка, и снова отдергивалась ладонь, и снова ее выдергивали вперед, и снова свистела палка, пока она наконец не попадала по руке, и по ладони протягивались рубцы ожогов. Ослепленный хлынувшими слезами, обхватив запястье ушибленной руки другой рукой, я ковылял к своей парте. Именно этому я в школе и научился, как держать ладонь под палкой учителя. А после школы я пытался увернуться от Фридерле, но с компанией сообщников он настигал меня везде. Если я бежал, они бежали рядом. Если я шел медленно, они медленно шли рядом. Если я внезапно перебегал на другую сторону улицы, они кидали камни вслед. Эти маленькие свистящие камни, и издевательские голоса за спиной, как хорошо они поняли, что я беглец, и что я в их власти. И мои маленькие хитрости, вдруг я скрючивался и прижимал руку ко лбу, вскрикнув, как будто в меня попали. Это пугало моих преследователей, и они трусливо убирались прочь, но я был еще трусливее, я знал, что если они почувствуют вину, то позже они меня еще больше накажут, так что я кричал им вслед, вы не меня имели в виду, это ошибка, вы наверняка имели в виду другого. После обеда, между двумя и тремя, когда я отдыхал на кровати, меня одолевала растерянность. Я лежал неподвижно и не дышал. Если я долго лежал не дыша, то мог про дыхание забыть. Тогда я тонул, как камень в воде, и мягкие черные круги ширились над головой. Но внезапно я утыкался в дно, и сотрясение от толчка вышвыривало меня обратно на поверхность. Теперь все во мне становилось громадным, и распухшим, и раздутым. Я становился великаном, всемогущим существом, распростершись на поверхности желтой пустыни покрывала, я играл цветными зернышками сахара, которые соскреб с плитки шоколада. Зернышки струились сквозь ладони, зернышки как толпы людей, если смотреть издалека, я дул на эту разноцветную толпу, и люди разбегались с дикой скоростью. Великан идет, великан идет, вопила пустыня внизу, и земля дрожала под ногой великана, великан всплывал на горизонте, искусно сооруженный великан, великан из тысячи этажей, населенный тысячами рабочих, которые обслуживают в его нутре отопительные системы и станки, коммуникации и пульты, управляемые техниками и офицерами в центральном диспетчерском пункте, располагавшемся в головном шаре, в глазных камерах, в мозговых залах, в обонятельных каналах, в слуховых барабанах. Я был верховным главнокомандующим над этим металлическим конгломератом с очертаниями человека, я отдавал команды через рупор, и на меня возложена была ответственность, чтобы все суставы и части тела двигались согласно расчетам и чтобы при невероятной скорости прорыва вперед сохранялось равновесие. Дремучие леса рассыпались, как шелуха под ногой этого робота, бескрайние реки, заоблачные горы он перешагивал в один прием, океаны были для него как лужи, голова терялась в облаках. Тут я услышал, как Тармина за окном в саду зовет моих сестер. Я подбежал к окну, увидел, как Тармина запрокинула голову, стоя среди кустов рододендрона, Тармина Туманная роса, в розовом платье, с шелковой фатой в волосах. Я сбежал вниз, Маргит и Ирене пришли тоже, мы порхали по саду, подлетая то к качелям, то к песочнице, то к канаве, мы протаптывали дорожки в высокой траве, прятались, искали друг друга. Потом в лес, к ведьмам, к блуждающим огням. Пробегали по мягкому, пружинистому хвойному ковру, заглядывали в пустой ствол дерева, где жила сова, поднимали кроликов со мха, гонялись за стрекозами на пруду, слушали кукушку, сколько лет нам осталось жить. Если я находил в траве голубое с белым перо сойки, отдавал Тармине, она гладила им себя по сомкнутым векам. Я увидел, как на лесной поляне Тармина танцует с Маргит, Ирене позвала их, и они поспешили за ней, потревоженные на бегу ветки еще качались, шаги удалялись в шуршащей листве. Эта поляна, куда мы попадали по тропинке в траве, так и лежит в мерцающей проникновенности, молочная голубизна парит над зеленой травой, которую приминают ноги танцующих. Потом назад в сад. Фридерле, с разгоряченным лицом, позвал меня к краснолистному буку, в кроне которого был сооружен наблюдательный пункт. Мы взобрались наверх и увидели на горизонте фабрику в огне и дыму, потом стали падать вниз навзничь, вытянув руки и ноги, пружиня с ветки на ветку. Фридерле, сестры исчезли в высокой траве. Один с Тарминой возле качелей. Тармина передо мной на качелях, чуть удаляясь, потом мне навстречу, в воздухе душный запах сирени. Вот она внезапно наклоняется в момент приближения и целует меня в губы. И уже отлетает обратно, спрыгивает с качелей, убегает. Поцелуй на моих губах. Пустая доска качелей качается туда-сюда. Тармина, еще рядом, уже с другими, больше на меня не оглядывается. Вместе с Фридерле исчезает она в высокой траве. Вместо того, чтобы идти за ней, чтобы ее отвоевывать, я пробрался в дом. Кухня пуста, комнаты пусты. Только Аугусте наверху в своей мансарде. Я