Америго - Арт Мифо

Саймон видел очертания птиц, зверей, насекомых, существ какого-то иного рода, – но не буквы. А еще немного спустя он увидел и буквы, и даже слова! Но все эти слова принадлежали какому-то незнакомому языку. Может, это и был высший язык? Саймон изучал все сплетения звезд и думал: ведь это уже третий сон за день! Что это может значить? Неужели…

Ночь не прошла для него так незаметно, как обычно. Он сознавал, что спит, и что-то холодное, осязаемое заставляло его сознавать и течение времени. Он несколько раз, недоумевая, просыпался, так что наутро ему показалось, что он проспал несколько дней.

Тем же утром у Саймона закапало из носа.

– Почему такая небрежность? – удивилась миссис Спарклз и вытянула из кармана его рубашки чистый платочек.

– Не знаю, – честно ответил Саймон и шмыгнул. Миссис Спарклз вдруг нахмурила брови и оглянулась в поисках мужа. Потом она решила, что тот еще не вышел из цветника, и направилась в эту комнату. Саймон наклонился к приготовленной для него чашке. Кофе не издавал никакого запаха, как и растворенные в нем терпение и благоразумие.

Недолго думая мальчик вылил его в кухонную мойку и вернулся за стол. Вовремя! Мама выглянула из-за портьеры.

– Сегодня побудешь дома, – объявила она, не заходя на кухню; глаза ее пугливо метались из угла в угол, нарочито избегая Саймона.

Саймон пожал плечами – он не горел желанием идти в Школу. Что в нем действительно горело, так это щеки.

Оставшись наедине с собой, Саймон целый час сидел за кухонным столом и развлекался тем, что чихал, тихонько шмыгал, считал пальчики на ногах и высматривал на мостовой какое-нибудь движение, надеясь, что придет сон и там наконец появится что-нибудь интересное.

За окном ничего не менялось… пожалуй, кроме одного: старый господин МакКой, который зачем-то обходил, вернее, обшаркивал, опираясь на свою трость, все улицы Юга Аглиции каждое утро, в этот раз так и не появился. Впрочем, его уже давно не замечали на 2-й Южной, так что это никак не могло быть началом нового сна. Саймон вздохнул и возвратился в свою комнату.

Окно комнаты Саймона выходило на крыши малоэтажных апартаментариев с той же стороны 2-й Южной. Внизу домов, облицованных неровным камнем, помещались всякие невзрачные заведения – вроде сувенирной лавки, что торговала безделушками, высмеянными комедиантом в Кораблеатре. Все эти апартаментарии с их солидными, полированными, парфюмерными коридорами и толстыми дверьми не слишком отличались друг от друга внутри и снаружи, но по улице дальше, на одной из плоских крыш, виднелась оранжерея, блестящая, как стеклянное пресс-папье с островной зеленью. «Если бы целый дом был сделан из стекла, – сказал себе Саймон, – это было бы по меньшей мере забавно». И вот уже, казалось, апартаментарий должен был стать совершенно прозрачным… но ничего подобного не произошло! Саймон не на шутку испугался. Значит, все-таки он не мог видеть сны без терпения и благоразумия? Но видел же он и звезды, и книги, и строки на лицах. Нет, дело было совсем не в этом! Но в чем же? Он решительно не понимал, в чем именно.

Саймон отошел от окна и отправился спать – он теперь чувствовал себя не только разочарованным, но и утомленным странной ночной тяжестью.

В этот раз он вовсе не был уверен, удалось ему заснуть или нет.

Очнулся он, во всяком случае, сидя. Ощупал широкое покрывало, не понимая, зачем ему это нужно; затем понял, что где-то рядом звучат голоса и он делает это для того, чтобы прислушаться; затем понял, что перепутал, и приложил ладони к вискам; затем понял, что перепутал все, и догадался воспользоваться ушами.

– Развитие? Ради вашей же выгоды? Вы лицемер, а не индивидуалист! И комедиант из вас, как я погляжу, отменный.

– Мистер Фатом! Как убедить вас в том, что направлять трудовые ресурсы на благоустройство моего города полезнее, нежели растрачивать их на бесплодные копания в легендах прошлого и питание несбыточных надежд? Я признаю ценность ваших исследований, но и вы, разве вы не разделяете мои убеждения как служитель науки, разве не человеколюбие стоит во главе ваших наук?

Первый говорил странными, пренебрежительными обрывками, и притом глухо, словно из какой-то трубы. Второй обстоятельно тянул слова.

«Как будто у нас в гостиной», – с удивлением подумал мальчик. Он встал с кровати, сделал несколько робких шагов и бесшумно двинул портьеру.

Точно, в гостиной собрались люди, много людей – может, два десятка, а может, еще больше! С диванов были сброшены подушки, их место заняли мужчины в коричневых костюмах. Кругом них расположились, оттеснив комоды и шкафы, мужчины в темно-синих – цвета ужасного Океана! – халатах и блузах.

В кресле у стеклянного столика сидел, бесцеремонно раскинув ноги, какой-то особо значительный человек – одетый в комбинезон такого же синего цвета. Он был лыс и довольно крепок на вид, кроме того, он вертел в руках какой-то незнакомый рабочий инструмент.

Напротив него стоял – сунув одну руку за отворот двубортного коричнево-кремового пиджака, другую в карман коричневых брюк – еще один заметный гость. Он был усат и безукоризненно причесан, а рядом к стене была приставлена его длинная тросточка.

Саймон не знал, что думать об этих людях и об их беседе.

Мама могла вызвать для него докторов на дом, – но почему же их так много, и почему они одеты в неподобающие их положению цвета? Что там говорить, такие цвета на Корабле не носил никто!

Саймон вспомнил воскресенье в магазине и решил, что перед ним – участники парада в благоприличных праздничных нарядах. Но ведь Праздник Америго в этом году начинался только с первого понедельника сентября! Да он и не оправдал бы присутствия здесь всех этих Господ… собственников… пассажиров? Саймон не знал даже, как их следовало называть.

Гости меж тем продолжали бросаться друг в друга всякими непонятными выражениями, вроде таких: «мнимый альтруизм», «ваши автократические претензии», или даже «культ несостоятельной идеи». Саймон, несмотря на страх, увлекся этим разговором и нечаянно вылез из-за портьеры.

– Спарклз!

Мальчик остолбенел.

– Спарклз, вы прибыли! – повторил усатый человек – тот, кто тянул слова. – Не беспокойтесь, мы предупреждены.

Саймон все еще стоял как вкопанный. Лысый закатил глаза, подвигал треугольной челюстью и принялся нетерпеливо перекидывать свой инструмент из одной руки в другую.

– Что за ступор? – наконец поинтересовался он. – Не выношу тех, кто не знает, чего ему надо. А вы, Спарклз?

Говорил он все так же странно, будто его мучили желудочные боли – низко, глухо и не разжевывая окончания слов.

– Ну же, Спарклз, – дружелюбно добавил усатый, – мы собрались здесь ради вас.

Мальчик теперь