Е. Хамар-Дабанов - Проделки на Кавказе

Прасковья Петровна села с госпожою фон Альтер; муж­чины разместились между собою. Семейство Пустогородовых и Китхен остановились во флигеле дома. Мерлиной; полковник фон Альтер нанял будку на дворе Реброва: она соблазнила его дешевизною и близостью к крепительным ваннам, которые он намеревался брать, по крайней мере, недели две.

Дом Реброва был занят вельможею, флигеля —его сви­тою. На следующий день после приезда Александр отпра­вился туда. Сначала он зашел во флигель, занятый гене­ралом Мешикзебу. В зале с кипою бумаг стоял высокий, черноволосый офицер в сюртуке, весьма привлекательной наружности; возле него —молодой офицер одного из ли­нейных казачьих полков, расположенных по Кубани, в па­радной форме,, с несколькими крестами на груди; в руках он держал письмо, шашку и два пистолета; далее дожи­дались немецкие колонисты в своих серых куртках; у са­мой двери, ведущей во внутренние покои, сидел безмолвный донской офицер, держа книгу в руках вверх ногами и при­творяясь, будто читает.

Александр подошел к офицеру, державшему бумаги, и сказал:

— Позвольте у вас спросить, можно ли видеть генера­ла?

Генерал здесь принимает,—отвечал офицер.

— Скоро выйдет его превосходительство—спросил Пу­стогородов.

— Думаю, скоро. Вот уже час, как я ожидаю его выхо­да,— отвечал офицер, посматривая на часы,— беда! Право, сколько дела не сделаешь, сколько времени потеряешь в этих ожиданиях.

Линейный казачий офицер, корча какой-то бон-тон, по­дошел к Александру, шаркая, и сказал:

— Мое почтение, капитан!

— А, здравствуйте. Откуда вы?..— отвечал Пустогоро­дов.

— С Кубани, прислан кордонным начальником к гене­ралу.

— На Кубани все ли спокойно?

— Как нельзя более! Нигде нет прорывов, ни хищни­чества, ни даже воровства. Этот край окончательно усми­рен: нынешнее лето спокойствие не прерывалось не только по Кубани, но даже и за Кубанью; наши казачки ездят туда за ягодами.

Александр улыбнулся.

— А табун,— возразил он,— отбитый на днях неприяте­лем, вы не ставите в счет хищничества!

Офицер смутился, но потом отвечал:

— Какой табун? Я впервые это слышу, хотя нынеш­нюю только ночь приехал с Кубани.

— Понимаю все эти хитрости!—сказал Пустогородов, отходя прочь.

— Александр Петрович! Наш начальник не хочет, что­бы здесь знали о прорывах нынешнего лета,— примолвил вполголоса подошедший к нему линейный казачий офи­цер,—дабы не подвергнуться суждениям посетителей и всех здесь находящихся.

— Мне какое до этого дело!

В комнату вошел белокурый человек маленького ро­ста. Он был в военном сюртуке, без эполет, расстегнут 'и курил из длинного чубука с прекрасным янтарем. Чер­ты его не имели никакого выражения: какая-то сладкая улыбка придавала ему вид притворной кротости; глаза, словно синий фарфор, были обращены на кончик носа, на темени виднелось безволосое пятно, с отверстие стака­на: это был генерал Мешикзебу. Все присутствующие офицеры при входе его вытянулись, руки по швам; одни колонисты стояли так же вольно, как и до него. Его пре­восходительство, не обращая ни на кого внимания, по­дошел к немцам, приветствовал их ласково и пустился с ними в длинный разговор, содержание которого невоз­можно передать, потому что никто из присутствующих офицеров не знал немецкого языка. Прения, вероятно, были весьма горячие, судя по декламациям одного ры­жего колониста, одетого в синий сюртук из толстого сук­на, побелевшего на швах, и по негодованию, выражавше­муся на лице другого, топавшего с досады отставленною ногой: он стоял подбоченясь и был одет в куртку из крестьянского сукна; из-под ненатянутых панталон его, того же изделия, выглядывала толстая рубашка. Не ста­нем, однако, распространяться в описании этих белоку­рых грубых и наглых пришлецов: кто их не знает! Кто не имел с ними когда-либо дела? Если б встретился та­кой человек, мы предложим ему удовлетворить свое лю­бопытство где-либо в соседстве: колонистов можно найти по всем углам святой Руси; они все на один лад. Заме­тим тут с гордостью, что иностранцы не могут сказать то­го же о нас: мы не нуждаемся в чужом покровительстве, не ищем службы, ни средств к жизни на чужбине, и не проливаем крови своей за чужое отечество. Русское имя слишком дорого нам, чтобы променивать его на другое.

Проговорив более часа с колонистами, его превосхо­дительство раскланялся с ними и подошел к Александру, которого спросил, затянувшись дымом из чубука и выпус­тив ему в лицо:

— Что вам угодно?

— Прибыв к Кисловодским целебным водам, к вашему превосходительству имею честь явиться.

— Вы ранены?

— Точно так.

— Когда?

— Нынешнего года в марте месяце, при отбитии на­шего плена у закубанцев.

— Ваша фамилия?

— Пустогородов.

— А, знаю!— Потом, обратись к линейному казачьему офицеру, спросил:

— Что тебе надобно?

— К вашему превосходительству имею честь явиться,— отвечал офицер, подавая письмо.

— От кого это?— спросил генерал, рассматривая ад­реса.

— От кордонного начальника, с Кубани, ваше превос­ходительство!

— А!.. Здоров ли кордонный начальник?—спросил ге­нерал, распечатывая письмо,—Да, что это у тебя за ору­жие?

— Слава богу, здоров, ваше превосходительство! Это оружие разбойника Али-Карсиса, которое кордонный на­чальник поручил мне доставить вашему превосходительству,

— Покажи!—сказал генерал Мешикзебу, протягивая руку. После продолжительного рассматривания клинка он отдал шашку Александру и сказал:

— Посмотри, любезный Пустогородов... ты должен быть знаток... какова шашка?

— Прекрасная!..—отвечал Александр, рассматривая клинок.— Она действительно принадлежала Али-Карсису; мне это очень известно, потому что она отбита моею сот­нею и отнята кордонным начальником. Я представил о ней по начальству и просил или возвратить, или выдать сотне ее ценность.

— Точно, ваше превосходительство, есть подобное до­несение,— подхватил офицер, стоявший с кипою бумаг.

— Каким же образом привезли ее ко мне?—спросил генерал у линейного казачьего офицера.

— Капитан Пустогородов ошибается, или я обманут ка­заками,—отвечал офицер,— кордонный начальник при мне отдал своеручно деньги принесшему это оружие.

— Чего же оно стоит?—спросил генерал, начиная чи­тать письмо.

— Теперь запамятовал, ваше превосходительство, но уз­наю,—отвечал офицер.

— Узнайте же, пожалуйста, потому что, если оно не очень дорого, я его куплю.— Прочитав письмо, он обратил­ся к офицеру с бумагами:—Напиши-ка от меня рапорт к начальнику линии.—И, водя по письму указательным паль­цем, прибавил:—По воле... вы пропишете имя моего на­чальника... имею честь всепочтеннейше.., слышите, всепоч­теннейше…

— Слушаю, ваше превосходительство!

— Имею честь всепочтеннейше довести вашему пре­восходительству о нижеследующем... Дошло до сведения его сиятельства, что кордонный начальник заплатил свое­ручно за оружие, отбитое у Али-Карсиса, почему его сия­тельство приказать всепокорнейше просить ваше превосхо­дительство изволил — поставить это на вид всем инстанци­ям, по которым неосновательная жалоба о том, будто бы за оружие Али-Карсиса не заплачено, дошла до вас. Меж­ду тем его сиятельство изволил также заметить, что ваше­му превосходительству следовало бы удостовериться в справедливости этой жалобы, прежде чем утруждать ею на­чальство.— Тут он обратился к линейному казачьему офи­церу со словами: — Ваш кордонный начальник отлично от­зывается о вашей службе и ходатайствует вам награду, опасаясь, однако, отказа, ибо вы недавно получили Влади­мирский крест; но будьте спокойны, это нисколько не по­мешает вам получить золотую саблю. Через полчаса будь­те у графа, я приду туда и вас представлю. Вам, капитан Пустогородов,—примолвил он, пуская в лицо Александра целое табачное облако,— вам делает особенное... непрости­тельное...— и затянулся дымом,— бесчестие, что начальник вами недоволен. Вот что он о вас пишет.— И генерал по­казал ему письмо.— Могу вам только заметить одно: тем для вас же хуже; вы видите этого офицера: он не был, как вы, ранен, не проливал крови, а награжден за то же самое дело, за которое вы ничего не получили.

Глаза Александра засверкали от ярости, но дух дисцип­лины, привычка удерживать свои порывы превозмогли чув­ства, он с кротостью отвечал:

— Позвольте доложить вашему превосходительству, во- первых, что я ни в чем не подчинен кордонному начальни­ку и льщу себя надеждою, что отзывы моих настоящих начальников, полкового командира и наказного атамана, будут всегда в мою пользу; во-вторых, что хотя меня почти никогда не награждали и всегда мое отличие оставалось без возмездия, не менее того я не завидую наградам дру­гих, в особенности когда они совершенно незаслуженны. Так, например, господин казачий офицер получил крест за военное дело, в котором не участвовал, потому что в то самое время, когда мы дрались, он был за двести верст.