На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

отягощенным болезненными воспоминаниями мыслям волю, чтобы они не унесли ее так далеко и глубоко, что это бессознательное чувство вины начало бы давить ее тяжким грузом, заслоняя своей чернотой белый свет. Она страшилась такого состояния, когда темнело в глазах, немело лицо; становилось так дурно, что подкатывал к горлу тошнотворный ком. Язык становился сухим и шершавым, теряя способность воспроизводить членораздельную речь. И сейчас ей показалось, что качнулись лампы, что свет стал тускнеть. В глазах Зинаиды потемнело, подкатил к горлу противный ком, перекрывая дыхание. Она вскочила на ноги.

— Нет, нет, нет! — вырвалось невольно.

Аули в испуге обнял Зинаиду, вскочив следом за ней.

— Что с тобой? Ты отказываешься от меня? — он со страхом пристально посмотрел в ее покрытые влажным блеском глаза.

— Что ты, милый Аули. Я пытаюсь избавиться от своего ненавистного прошлого. И мне показалось, что сейчас мне это удалось. Я будто очистилась, я чувствую себя ангелом.

— Ты и есть мой ангел отныне, — Аули укрыл ее своими огромными руками, его широкая могучая спина, косматая голова поглотили показавшуюся вдруг маленькой Зинаиду.

— Они нашли друг друга, — многозначительно сказал Мыртя, оглядывая присутствующих, — нам не место там, где зарождается любовь… Выходите, выходите, — начал подталкивать он оторопевших родственников Аули. — Оставим их одних. Им есть о чем поговорить без посторонних ушей.

Все вышли. Уже сгустилась августовская ночь, высыпали ярким бисером звезды. Природа замерла, будто ждала перемен, и лишь редкие вспышки летящих в бездну звезд чертили темное небо.

Аули и Зинаида остались одни.

— Я тебя очень долго ждал, — Аули смотрел в глаза Зинаиды, приглаживая ладонями волнистые волосы.

— Я долго тебя искала, — ответила она шепотом, ощутив тепло от его ладоней.

И они слились в долгом сладостном поцелуе. Ноги Зинаиды словно подкосились, потеряв опору, она просто повисла в руках могучего Аули. Он осторожно положил ее на постель сразу за очагом — место, считавшееся священным.

«Где я? Что со мной происходит? Почему я без одежды, почему этот могучий мужчина тоже без одежды?» — Зинаида огляделась вокруг.

Над ней висел словно кем-то вырезанный круг уже темного неба с проявившимися звездами.

— А на звезды можно смотреть через отверстие чума? — спросила она тихо.

— Можно, конечно, можно, — с придыханием ответил Аули. — Звезды — это глаза ангелов по-вашему, а по-нашему — это глаза добрых духов небесных. Это они послали мне мою женщину-богиню, — шептал Аули, переходя с русского языка на ненецкий.

Ей показалось, что голос его задрожал. Его огромная косматая голова перекрыла кусочек неба, он наклонился к ней. Ее глаза сами закрылись, и она ощутила мягкие губы любимого, прикоснувшиеся к ее губам, потом к шее, плечам. Она вдруг представила себя и Аули разными половинками чего-то одного целого, которые долго искали друг друга. И теперь этим половинкам суждено соединиться, срастись, чтобы уже никогда не теряться. Она слышала шепот у самого уха.

— Ты возродила сияние дня, ты воскресила солнце в моем сердце, — слова были непонятны, Аули шептал на своем ненецком языке.

Но нужен ли перевод, если она понимала его сердцем.

— Ты снял тоску с моего сердца, ты вселил в меня силу и радость, — вторила ему Зинаида.

От произнесенных отдельных слов, полуфраз, несмотря на непонятность, расходилось тепло внутри, они отзывались нарождающейся радостью.

Его теплые губы прикоснулись к тому месту, где сердце трепетало куропаткой, откуда возрождалось благостное щемленье. Ей померещился большой ребенок, припавший к груди. Ей показалось, что Аули коснулся ее сердца — такая волна безудержного желания прошла по всему телу; и она позволила ему слиться с ней в одно целое. Небесный круг становился все больше и шире, пространства чума уже было мало. Их окружили звезды: они были везде — и снизу, и сверху, и с разных сторон. Они, всегда неподвижные и холодные, сейчас пришли в движение: то волнами рассыпаясь вокруг, то вдруг собираясь, как ей казалось, в самом сердце, вызывали волны тепла, волны радости, волны счастья.

Как давно не видела она себя в снах летающей, парящей над землей. Это ощущение детства и легкой беспечности вернулось вместе с тихой радостью. Так же, как в детстве, ей приснилось, будто она легко парит высоко над землей, над зеленым лугом, над лесом, а рядом бежит, не касаясь земли, Аули, держа ее за руку. Вот он спускается на зеленый луг, залитый золотым солнечным светом, он осторожно ступает по зеленому ковру, боясь упустить ее руку. Ей вдруг пригрезилось, что рядом с ними летит еще кто-то совершенно невидимый, но она ощутила его прикосновением, ощутила его телесное тепло. Вдруг Аули снова оторвался от земли, обнял ее крепко-крепко, и они снова слились воедино, купаясь в лучах восходящего солнца.

IX

Тэранго много нового познал во время длительного путешествия, сопровождаемого лишениями, преодолением препятствий. Он, имевший возможность посмотреть на звезды, луну и солнце со стороны северной тундры и с южной стороны, где живут ханты, дивился тому, что мир везде устроен одинаково. Огорчало то, что слишком много щепок летит, пока лес рубят вокруг Самотлора. Его до боли, до взрыда, до крика взволновали те тысячи буровых вышек, которые продырявили землю тысячами иголок. Зачем люди, приехавшие со всех концов света, настроили столько дорог, которые мешают зверям ходить своими привычными тропами, зачем они зажгли факелы-обманщики, которые сбивают с пути птиц; зачем людям столько нефти? Он сидел на высоком берегу реки лицом к заходящему солнцу. Его взгляд скользил по багровому зеркалу в сторону, откуда недавно его тайно на своей огромной машине, а потом моторной лодкой привез Жора к Могульчиным, а потом его путь пролегал от стойбища к стойбищу то на моторных лодках, то на обласе.

Солнце тихо погружалось в темную синеву сплющенных к черной линии горизонта облаков за лиловым изгибом спокойной реки. «Люди могут вырубить лес, они могут залить озера и реки вонючей нефтью, они могут изранить землю тысячами иголок буровых, но никто не может украсть солнце, завтра оно возродится вновь, как было всегда», — подумал Тэранго.

Его мысли, воспоминания уходили к тому времени, когда чум его ставила молодая жена, когда дети не знали еще, что нельзя причинять боль жучкам-светлячкам, когда еще не сотрясалась тундра от рокота вертолетов, когда не дырявили еще тысячи буров-иголок его землю. «Стерпит ли земля? — думал он. — Справится ли с таким жестоким насилием? Не станет ли мстить природа людям ветрами ураганными, не встряхнет ли земля кожей своею, как олень стряхивает оводов и мошек надоедливых; не разверзнется ли твердь, поглощая своих