Останься со мной - Айобами Адебайо
— Мама, — позвала она, подняв свободную руку. — Мама ми?
Я откашлялся и взглянул на столбик кровати.
— Твоя мама устала. Она спит.
Я лгал, не в силах смотреть в ее большие карие глаза. Хотя я смотрел на столбик, мне было очень стыдно; хотелось попросить прощения за свою ложь, молить о прощении эту девочку, чье лицо так напоминало лицо ее матери. Они были так похожи: я будто смотрел на Йеджиде через уменьшающую лупу. Все черты лица Ротими в точности повторяли черты Йеджиде, кроме носа. Нос у нее был плоский и широкий, как у меня. Мне было приятно, когда люди обращали на это внимание и говорили: «У нее нос отца». Нос отца.
Позже вечером зашел врач с толпой студентов-медиков, вооруженных тетрадками. Я хотел быть врачом в детстве, давным-давно, еще когда не дотягивался правой рукой до левого уха, еще когда не ходил в школу. Тогда я даже не знал о существовании других профессий; мне казалось, что все, кто окончил школу, становятся врачами.
Все перешли к пациенту на соседней койке, но один студент задержался и заговорил со мной вполголоса:
— Сэр, я провожу исследование о серповидноклеточной анемии. Мои разработки можно будет использовать для брачных консультаций. Не могли бы вы заполнить…
Я закивал, как спятившая агама, и выхватил у него из рук анкету, лишь бы он скорее ушел. Интересно, сколько таких анкет заполнила Йеджиде, пока лежала в больнице с Сесаном? Опросник занимал одну страницу, напечатанную мелким шрифтом; студент, наверно, пытался сэкономить на бумаге, но у меня от попыток разобрать мелкие буквы разболелась голова.
— Баба ми.
— Да, дорогая. Что? — Я был рад отвлечься и отложил анкету.
— Мама ми? — снова спросила она еле слышно. Она тяжело дышала, будто одно это слово лишило ее сил.
Я взял ее за руку и в этот раз посмотрел ей в глаза.
— Мама очень скоро придет, обещаю, а пока мы ждем, давай я расскажу тебе сказку. Сказку про Иджапу-черепаху и его жену Ийяннибо.
Я повторил начало сказки о бездетной паре и безуспешных попытках зачать. Рассказал, как Иджапа пошел к Бабалаво и тот приготовил ему горлянку с вкусным рагу; как Иджапа не удержался и съел рагу, а после в унижении вернулся к Бабалаво, собственноручно уничтожив единственное лекарство, которое имел. Я допел песенку. Ротими не уснула, и я стал рассказывать дальше.
Когда Иджапа вернулся к Бабалаво, он стал умолять его, кататься по земле и просить прощения. Он заклинал колдуна дать ему второй шанс.
— Нет, я не могу тебе помочь, — сказал Бабалаво.
— Я прошу помощи не для себя. Подумай об Ийяннибо, моей жене. Помоги не мне, а моей несчастной жене.
Бабалаво подумал о бедной Ийяннибо. И хотя Иджапа совершил ужасное деяние и не послушал его наказ, ради бедной Ийяннибо Бабалаво сжалился над ним. Он дал ему зелье. Иджапа выпил зелье, и его живот снова стал плоским.
Сказка муми на этом не заканчивалась. Мистер и миссис Черепаха не могли просто остаться бездетными, этого было недостаточно. Разумеется, у миссис Черепахи родился ребенок и они жили долго и счастливо. Но я никогда не рассказывал дочери эту часть. Ведь это была та самая ложь, на которую я сам когда-то повелся. Я думал, что у Йеджиде будет ребенок и мы заживем долго и счастливо. Цена меня не волновала. Даже если бы нам пришлось пересечь семь рек, меня это не волновало. Я думал лишь о счастье, которое должно было наступить в тот самый момент, когда у нас появятся дети, и ни минутой раньше.
После первого приступа Ротими провела в больнице неделю. Я смог отпроситься с работы всего на два дня, но по ночам всегда был рядом с ней и спал на деревянном стуле у входа в палату. Впервые за много лет мне снилась Фуми.
С тех пор как Ротими поставили диагноз, я часто вспоминал Фуми. Иногда мне казалось, что Оламида и Сесан умерли в наказание за мое преступление. Пришел в действие вселенский закон справедливости, жестокая карма, есан[41], и за мои грехи пришлось платить детям. Просыпаясь от кошмаров о Фуми, я невольно думал, не являются ли они предвестниками судьбы Ротими; не трех ли детей надо отдать за взрослого, чтобы вселенские весы справедливости наконец уравнялись?
Я размышлял об этом в темные предрассветные часы, но, когда вставало солнце и я шел в палату к дочери, тягостные мысли развеивались. Я верил, что этот ребенок переживет все кризисы и станет исключением из правил. Этот ребенок будет жить. Если вселенская рука справедливости действительно орудует в мире, она должна забрать меня, а не невинных детей.
Кроме того, я же убил ее ненамеренно.
В ночь смерти Фуми после праздника имянаречения Оламиды я хотел лишь одного — добраться до спальни, не споткнувшись на лестнице. Я выпил столько пива, что ступеньки плыли перед глазами. Я поднимался, хватаясь за перила. Вдруг передо мной выросла Фуми. У нее заплетался язык.
— Как же Йеджиде забеременела?
Я ответил не подумав:
— Так же, как все.
Фуми рассмеялась:
— Думаешь, я дура? Твое вранье и жалкая возня, которой ты занимаешься в постели, — по-твоему, я ничего не знаю? Думаешь, раз я решила не раскрывать твой секрет, я ничего не понимаю?
Я продолжал подниматься. Уже не помню, почему я не ответил — то ли был слишком пьян, то ли решил, что она истолкует мое молчание так, как удобно мне.
Помню, как Фуми схватила меня за штанину сзади, но мне было все равно.
— Скажи, — проговорила она, — как можно обрюхатить женщину членом, который никогда в жизни не стоял? И не надо врать, что так бывает только со мной. Я тебе не верю.
Не помню, говорила ли она шепотом или выкрикивала эти слова. Но мне показалось, что она кричит на весь дом, что во всех комнатах слышны ее обвинения. Она выпустила мои брюки; я обернулся, моя рука коснулась ее лица и на миг зажала ей рот, а потом Фуми споткнулась, потеряла равновесие и скатилась вниз по лестнице.
Муми наконец захотела со мной поговорить, но не позвала меня домой. Она велела зайти к ней на рынок. Это было просчитанное оскорбление, манипуляция, призванная напомнить, что она так и не переступила
