Наши нравы - Константин Михайлович Станюкович

глазами дядину грудь. Старик все считал «раз, два, раз, два!», а к сердцу, к самому сердцу подступала назойливая мысль: «Этот подлец — честнейший парень!»

— Довольно? — проговорил он, когда племянник, отирая вспотевший лоб, отвел, наконец, глаза от тела полковника.

— Нет еще. Ложитесь-ка, дядя, на диван… Вот так! — повторял он веселым голосом, помогая полковнику.

Опять самое добросовестное исследование, и когда, казалось, все было осмотрено как следует, племянник разрешил одеваться.

— Однако измучил ты меня, братец!..

В словах полковника звучала ласковая нота. Племянник, некрасивый молодой человек, только усмехнулся в ответ. — А как дела?

— Погодите, дядя… Сперва поговорим…

И племянник стал расспрашивать о том, как живет дядя, что ест, что пьет и тому подобное.

Когда наконец все было расспрошено и племянник задумался, полковник опросил:

— Что ж ты мне пропишешь?..

— Знаете ли, что я вам скажу, дядя?..

— Ну?..

— Бросьте вы все ваши дела и уезжайте куда-нибудь…

— Какая же у меня болезнь?..

— У вас расстройство всего организма. Вам нужен покой, полный покой…

Старик печально свесил голову и проговорил:

— Я давно его ищу и…

— И что же?..

— Не нахожу его! — уныло прошептал старик, взглядывая на молодого племянника каким-то растерянным, виноватым взглядом.

Оба молчали. Обоим было как-то неловко продолжать разговор в этом тоне.

— За границу бы прокатились…

— Разве я так плох?..

— Нет, дядя, вы не плохи, но только, при настоящих условиях вашей жизни, трудно вас лечить…

«Настоящие условия жизни!» — вот оно что! А как их изменить? Куда поедет он, одинокий старик, на чужбину? Кто будет около него?.. Кому может он доверить свои дела, а неконченых дел так много… Сколько денег роздано на руки, и надо эти деньги вернуть!

При мысли о деньгах старик даже оживился.

— Нельзя мне ехать, Володя… Дела…

— По крайней мере оставьте их на время…

Что он говорит?.. Ах, эти доктора, доктора… Они, быть может, знают, как лечить тело, но не понимают человеческого сердца. Оставить на время дела — это значит потерять деньги, а разве он решится сознательно потерять деньги…

— Невозможно… Год, другой… тогда я могу ехать куда тебе угодно.

Племянник только пожал плечами.

— Я вам пропишу лекарство…

— Спасибо, Володя. Только не скрывай ты от меня и скажи: плох я?

— Пока ничего, но только состояние ваше серьезно…

— Поправиться возможно?… Знаешь ли, бессонница меня одолевает…

— Вот принимайте это лекарство! — проговорил врач, подавая рецепт.

— А затем еще одна просьба! — начал полковник. — Будешь ты меня лечить… Ездить ко мне, а?..

— Я, дядя, избегаю практики…

— Прошу тебя…

Он проговорил просьбу умоляющим голосом.

— Извольте, Я буду ездить.

— Спасибо! Ну, теперь позволь, Володя, тебя поблагодарить, как пациент.

Молодой человек вспыхнул, отводя руку полковника, сказал: — Не надо… прошу вас, не надо…

«Глупый парень!» — подумал полковник, пожимая руку племяннику.

— Ну по крайней мере, как ко мне станешь ходить, будешь брать…

— На извозчика, дядя…

Полковник покачал головой и, выходя на улицу, задумчиво прошептал:

— Честный парень… Славный парень… Только долго ли будет таким!

Грустный, вернулся он домой. Положение серьезное, необходим покой…

— Господи, да где же его найти? — не раз вздыхал полковник, просыпаясь по ночам в испуге… Ему все чудилось, что ломятся к нему в дверь. Люди такие подлецы и так ведь зарятся на чужое добро!

Уже несколько раз звонили, а полковник не слыхал, погруженный в мысли, навеянные ему его бухгалтерской книгой. Наконец звонок раздался сильней. Полковник вздрогнул, с трудом поднялся с кресла и поплелся на кухню.

— Степанида! Оглохла! Звонят… Да не забудь, старая… Сперва спроси, кто…

— Не забуду! — прохрипела старуха, торопливо направляясь к дверям.

Она приотворила двери, не снимая толстой железной цепи, и спросила, как доложить.

— Подайте лучше карточку!

Степанида отнесла полковнику карточку.

— Пусти… проси в кабинет! — проговорил полковник в необыкновенном волнении.

В кабинет быстро вошел толстенький, кругленький господин с брюшком и лысой головой. Это был господин Сивков, агент сыскной полиции и поверенный полковника.

— Ну, что?.. Удачно ли съездили, Антон Иванович? — спрашивал полковник, со страхом посматривая в лицо господина Сивкова.

— Никаких следов… Я нигде не мог найти дочери Фомы… Она словно в воду канула… Вчера только вернулся.

Старик мрачно опустил голову.

— Значит, надежды никакой?..

— Подождите еще, Иван Алексеевич, отчаиваться…

— Три месяца, сударь, жду…

— Такие дела, батенька, и дольше заставляют ждать… Посмотрим, что на суде окажется.

— Так неужели вы думаете, что Трамбецкий украл мои деньги?..

— Нимало не думаю… Тут Трамбецкий невинная жертва и больше ничего… Того и гляди умрет в доме предварительного заключения до суда.

— А разве он плох?..

— Очень… Только что сейчас виделся с его адвокатом. Говорит: совсем плох… Только еще свидания с сыном поддерживают беднягу да надежда, что какой-то его приятель откроет это таинственное дело…

— Никольский?..

— А вы как знаете?

— Этот господин был у меня вскоре после покражи… Интересуется очень делом.

— Навряд ли только он успеет. Уж если я ничего не мог узнать, то что может сделать этот господин Никольский…

— Нечего сказать, порядки у нас! У человека среди белого дня крадут сто тысяч — и не могут найти…

— Еще подождите, не печальтесь, Иван Алексеевич.

Сивкову легко было говорить «не печальтесь», а каково было полковнику слушать?

В самом деле, история покражи ста тысяч до сих пор нисколько не выяснилась. Трамбецкий продолжал отрицать свою виновность, и следователь не мог от негр добиться никаких указаний, которые бы пролили свет на это загадочное дело.

Тем не менее Трамбецкого держали под арестом и не соглашались даже выпустить из тюрьмы на поруки.

Улики против Трамбецкого были настолько полновесны, что, несмотря на нравственное убеждение следователя в невинности Трамбецкого, прокурорский надзор предал его суду, и газеты уже известили о дне, назначенном для слушания этого таинственного дела, с различными, более или менее пикантными подробностями.

Полковник обещал господину Сивкову двадцать пять тысяч в случае отыскания денег, и ловкий сыщик употреблял все усилия, чтобы получить обещанный куш, но все его старания до сих пор были бесплодны.

Из найденной в кармане Фомы записки видно было, что у Фомы есть дочь.

Господин Сивков узнал, что действительно у лакея полковника есть незаконная дочь, которую Фома очень любил, но разыскать ее он не мог, как не могла и судебная власть.

Господин Сивков, однако, не терял надежды и утешал полковника, когда раздался резкий звонок, и старуха подала полковнику клочок бумажки, на которой было написано: «Петр Николаевич Никольский просит свидания по делу Трамбецкого».

— Проси! Быть может, Никольский был счастливее! — проговорил полковник.

Толстенький господин только презрительно усмехнулся в ответ на