В мечтах о швейной машинке - Бьянка Питцорно

в таких случаях не годилась. Не раз наблюдавшая прощание с покойниками в других знатных семьях, я знала, что этим дамастом накроют кровать дона Урбано, которую на один день специально перенесут в гостиную. Затем тело, обмытое и наряженное в лучшие одежды, выложат на обозрение тем, кто пришёл отдать ему последние почести.

Я шила, время шло. Вконец измученная рыданиями Кирика задремала, уронив голову на стол. Ринучча вполголоса бормотала молитвы. Стрелки часов, висевших рядом с дверью, едва ползли, а мои мысли то и дело возвращались к Ассунтине. Мне очень хотелось надеяться, что она не убежала на улицу, а, покончив с уроками, села поиграть сама с собой в какую-нибудь спокойную игру или, может, полистать старые журналы с цветными картинками, которые я держала в комоде.

Наконец, обрезав нить (разумеется, лишь после того, как завязала узелок и тщательно спрятала кончики), я отложила иглу и развесила ткань на спинке стула. Но стоило Ринучче поставить греться утюг, чтобы ещё раз её отгладить, как в дверь тихонько постучали. Я вздрогнула, испугавшись, что это может быть Гвидо, и, поскольку сидела у самой двери кладовой, юркнула внутрь.

Но это оказался доктор Риччи.

– Всё кончено, – объявил он. – Можете подняться в спальню и заняться телом.

Кирика вскинулась, зажав рукой рот, чтобы сдержать горестный вопль. Ринучча, напротив, опустила глаза и прошептала: «Радуйся, Мария, благодати полная».

Когда доктор вышел, она развела огонь под большой кастрюлей, хотя теперь дон Урбано вряд ли стал бы возражать, окажись вода холодной. Кирика же, одёрнув юбку, поправив волосы и утерев глаза, отправилась в ванную за помазком, бритвой и пеной.

– Щёки должны быть нежнее шёлка, – проворчала она: похоже, мысль о том, чтобы напоследок ещё раз послужить хозяину, её немного успокоила.

– Тогда я пойду, – сказала я, кутаясь в шаль, и принялась собираться.

– Что, даже не взглянешь? – удивилась Ринучча. – А подождёшь ещё чуток, глядишь, поможешь нам его обрядить.

– Фу, мерзость какая! И потом, у меня же ребёнок дома, забыла? Передайте донне Лючинии мои соболезнования.

– Тогда обожди минутку, – о плате мы не договаривались, а я настолько торопилась, что так и ушла бы, ни о чём не спросив. Но Кирика с самого утра не могла выбросить эти мысли из головы. Банкноты она, как обычно, свернула в рулон, монеты сунула внутрь, а после обмотала остатками нового галуна и споротыми кусками старого. – Если зайдёшь завтра утром, успеешь попрощаться. К тому времени и дату похорон назначат, – она решила, что уж похороны-то я никак не пропущу.

Поблагодарив её, я с огромным облегчением от того, что сумела избежать встречи, которой так боялась, поспешила к двери. Но праздновать победу было рано. По сторонам длинного коридора, едва освещённого единственным окном, выходящим на лестницу, то и дело встречались глубокие ниши, на месте которых некогда располагались встроенные шкафы. Я шла так быстро, что не заметила в одной из таких ниш скрытую тенью фигуру. Но та вдруг двинулась, и мне стоило больших трудов с ней не столкнуться.

– О, простите, – пробормотала я, отпрянув, и тотчас же узнала Гвидо.

– Что Вы здесь делаете, синьорина? – его ошеломлённое лицо было искажено рыданиями, глаза покраснели, как после бессонной ночи. Позже я узнала, что он двое суток просидел у дядиной постели и, стараясь сдерживать слезы, до последнего вздоха держал дона Урбано за руку. Когда же тот скончался, Гвидо не мог больше оставаться в комнате: ему хотелось побыть одному, ни с кем не общаясь, выпустить пар, выплакаться. Вот он и укрылся в коридоре для слуг, надеясь, что там его искать не станут. – Что Вы здесь делаете? – недоверчиво переспросил он.

Я не стала ничего объяснять, прошептала только:

– Соболезную Вашей утрате.

– Он был хорошим человеком, – ответил Гвидо, утирая слёзы. – Мне будет очень его не хватать. Сначала отец, теперь... – его голос сорвался.

Не знаю, как так случилось: мы просто стояли очень, очень близко, в тусклом свете едва различая друг друга. Одной рукой я придерживала на груди концы шали, другой сжимала свёрток с деньгами и не знала, что ещё сказать. Но он ни о чём не спрашивал, только смотрел, и взгляд этот казался искренним – и беспомощным, как у ребёнка. Сочувствуя его горю, я инстинктивно коснулась его щеки, и он, раскинув руки, прижал меня груди. Моё лоб, уткнувшийся ему в ключицу, тотчас же стал мокрым от слёз, но я не отстранилась – напротив, почти уронив шаль, в свою очередь прижалась к нему, повторяя:

– Не плачьте, пожалуйста, не плачьте...

Он в ответ молча поцеловал меня – должно быть, хотел в затылок, но вышло в висок. Я подняла голову.

В этот момент дверь, разделявшая две половины дома, распахнулась, и на пороге возникла донна Лючиния. Гвидо стоял к ней спиной, но я видела её даже слишком хорошо. А она видела меня, видела нас – и молча удалилась, хлопнув дверью. Лишь тогда Гвидо, словно очнувшись, разжал руки.

– Прошу прощения, – пробормотал он. – Извините... Я не хотел...

– Мне пора... – пискнула я тонким голоском, так не похожим на мой обычный, и, подобрав шаль, бросилась к двери: так стыдно было смотреть ему в лицо. Однако он не отставал:

– После похорон мне придётся задержаться