Крейсер «Суворов» - Александр Ермак

внутри артиллерийских погребов, которые влияют на мощность сгораемого в зарядах пороха… Все данные обрабатываются в центральном посту и на их основе в орудийные башни главного калибра выдаются точные целеуказания для стрельбы.

Иногда Карабас решается добраться до КДП, но, запыхавшись, не добежав, остается в боевой рубке, где также есть визирный пост его подчиненных. И уж только тогда, когда его присутствие на седьмой площадке совершенно необходимо, то, сопя и пыхтя, добирается он до места управляющего стрельбой. Сядет рядом с Пасько за визир, уткнется лбом в свой окуляр и храпит. Пока Гарашко спит, можно потихоньку открыть над головой «грибок» вентиляшки и спокойно покурить, пряча огонек сигареты за дальномером. Комдив сам курит, так что запах не замечает. Похрюкивает себе с закрытыми глазами до тех пор, пока не прозвучит отбой тревоги. Еще ему приходится просыпаться, если идет ответственная тренировка или практическая стрельба. Тогда ему уже кемарить никак нельзя, нужно командовать:

– Орудия товсь!.. Ревун!… Товсь!.. Ревун!…

«Товсь» – это традиционное на флоте сокращение от «готовсь». На кораблях часто сокращают слова, чтобы быстрее обмениваться информацией и принимать решения. При обращении к любому офицеру никто из матросов не называет полного звания: только «та-ша». Это и «товарищ лейтенант», и «товарищ капитан первого ранга». Сказал «та-ша» и тут же изложил суть дела…

Белаш залез за свой дальномер – толстую восьмиметровую трубу, напичканную оптикой. Глянул в окуляры, крутанул маховички, проследив, как метка измерения дистанции побежала вдаль, – все в порядке. Да и что могло случиться с дальномером за несколько часов, прошедших после утреннего проворачивания.

Он еще раз посмотрел на своих товарищей. Все находящиеся в посту – «годки». Пасько также отслужил свои три. Старик – два с половиной. Шуша – два. КДП – это уютный островок свободы, далекий ото всех: как от начальства, так и от матросов других подразделений. Если сам комдив не каждый раз добегает до седьмой площадки, то что говорить о прочих офицерах. Кому охота лезть по нескольким трапам в чужой пост. Белаш отслужил три года, и за это время ни разу к ним не забирался ни командир корабля, ни старпом. Только изредка, «профилактично», наведывается командир группы Дорохов, и по некоторым тревогам приползает Карабас. Еще пару раз заглядывал замполит дивизиона – молодому лейтенанту, только пришедшему на крейсер, все было в диковинку: под видом интереса к матросской жизни на экскурсию приходил.

«Караси» из команды Белаша в КДП не служат, их сюда только на приборку и покраску зовут. А так они рассредоточены по менее уютным боевым постам. Часть находится в первой и второй башнях главного калибра, часть – в боевой рубке вместе с кучей матросов, мичманов и офицеров из других подразделений. В башнях здоровенные артиллеристы, имеющее дело с тяжелыми снарядами и с трудом проворачиваемыми механизмами, зовут приданных им дальномерщиков-визирщиков «стекольщиками» и при случае всегда готовы поизмываться над «интеллигентами». Белаш сам полтора года отсидел за дальномером во второй башне и знал, каково оно – быть «чужаком».

Но такое рассредоточение очень разумно. Если сломается что-то в КДП или разрушат его снарядом-ракетой враги, то можно будет выдавать данные для стрельбы из боевой рубки. Если и с ней пропадет связь, то каждая артиллерийская башня в состоянии самостоятельно определять направление и дистанцию для выстрелов своих орудий. Теоретически. Потому что, как знал Белаш, ни в первой башне, ни во второй ни один оптический прибор не работает. Вышли «стекляшки» из строя настолько, что силами матросов не исправить. Только в судоремонтном заводе гражданские специалисты могут отремонтировать.

И в четвертой башне вся оптика в нерабочем состоянии. Про третью Белаш ничего сказать не мог, она была законсервирована на период мирного времени.

В дублирующем кормовом КДП, которое полностью укомплектовано личным составом, как и в башнях, приборы расстроены. Так что, получается: из всей оптики, обслуживающей орудия главного калибра, только носовое КДП и находится в боевой готовности. Если что случится, то в какой-то степени заменить его работу могут лишь артиллерийские радиометристы. Они выдают целеуказания с помощью радиолокационных станций. Эти штуки работают, правда, только пока целы антенны и есть электрический ток. А оптика работает до прямого попадания. Если изначально работает…

Белаш вздыхал, задумываясь об уровне общей боевой готовности корабля, хотя, конечно, вздыхать должны были в первую очередь «отцы-командиры». Утешался же он тем, что по крайней мере его носовой КДП полностью укомплектован, все оборудование в исправности, настроено и отлично работает. Радоваться бы ему и радоваться, но…

Пасько, посмотрев на Белаша, кивнул:

– Че такой смурной?

За Вадима очень спокойно ответил всегда невозмутимый Старик:

– У него увольнение обломилось…

Шуша добавил:

– И особист вызвал…

Услышав последнее, Пасько, которого не было в кубрике при появлении рассыльного, поморщился:

– Забыл сказать: и меня вчера, гад, опять вызывал. Про всех в КДП, в кубрике нашем спрашивал. Ну, я, как всегда, сказал, что ничего особенного не замечено, но буду очень внимателен. Вышел от него и забыл…

– Это он Белаша точно из-за Чекина таскает, – убежденно заметил Старик.

Шуша тут же поддакнул:

– Да-да, точно. Слепа, сука, стучит…

– Без Слепы, конечно, не обошлось, – согласился Пасько, почесав затылок.

– Чекин сам, наверняка, раскололся, – предположил Старик.

Белаш вздохнул:

– Наверняка.

Он знал, что дело не в одном только Чекине. Все было у Вадима нормально по «особой линии» целых три года. На корабле за нее раньше другой офицер отвечал. Белаш с ним пересекался, только когда заступал рассыльным по кораблю: по приказу приносил особисту требуемые документы от других офицеров или искал-приглашал в каюту нужных по какому-то делу матросов, так же, как сейчас это делает Слепа.

Тот, «старый» обитатель известной каюты – рыжий, крепкий капитан-лейтенант Рощин, – ни разу не вызывал Белаша на личную беседу. Когда Вадим заходил к особисту по делам, тот лишь иногда интересовался, как поживают домашние: «Отец, мать не болеют?». Никогда не расспрашивал Белаша о матросских делах. Может быть, потому что и без Вадима знал все, что ему нужно было знать. А может, просто быстро понял, что этот матрос стучать на своих товарищей не будет. Но не так давно перевели Рощина в штаб флота на повышение. Его сменил худощавый, со светлыми жидкими волосами и тоненькими усиками старший лейтенант Морозов. Он с ходу весьма энергично принялся за свою особую службу. Никто из офицеров не рисковал остудить пыл молодого «старлея», да даже и пошутить в его адрес. Особист на корабле – фигура специфическая: никому он не подчиняется, даже самому командиру крейсера. У Морозова свое начальство – на берегу.

Буквально на