Роман Сенчин - Вперед и вверх на севших батарейках

Достаю мобильник, нахожу номер Кирилла.

- Я вас слушаю, - его учтивый офисный голос.

Он работает в информационном агентстве. Снимает квартиру не слишком далеко от центра и от метро, недавно женился. Мы с ним прожили почти весь первый курс в одной комнате, он подкармливал меня, когда я оставался без денег, читали друг другу свою писанину. Потом я нашел Лизу, а он вскоре приемлемую работу.

- Привет. Узнал?

- Да. Добрый день. - Их там человек пять в одном кабинете, поэтому Кирилл говорит деловым тоном - учтиво и сухо.

- Чего делаешь? - спрашиваю, заодно направляясь прочь от института.

- Тружусь.

- Давай пива выпьем. Или водяры.

- Не получится.

- Да забей на всё! Сколько уж не виделись. Давай выходи!

Это его агентство в десяти минутах ходьбы отсюда - на площади Маяковского. Отреставрированное здание позапрошлого века со свеженькими зеркальными стеклами.

- Я освобожусь ориентировочно в восемнадцать тридцать. - Голос Кирилла становится сухим до предела.

- И что, мне тебя четыре часа, что ли, ждать?

- Не знаю. - И, не меняя интонации, сообщает: - В пятницу в Париж улетаю.

- В смысле?

- С Инной.

- С женой? Свадебное путешествие, что ли?

- Да, именно так.

- У-у, молодец, чувак! - Мне становится еще тоскливей, но тут же вспоминается достойный ответ на его Париж: - А я зато на халяву в Берлин двадцать шестого.

- Зачем?

- Какой-то у них там литфестиваль. Пять молодых авторов из России приглашены. Я - в их числе.

- Хорошо-о...

- Давай, - снова предлагаю, - спускайся. Хлобыснем за успех!

- Нет, к сожалению, не получится.

- Ну как хочешь.

Давлю на кнопку с красной трубкой, потом набираю 696. Автоматический женский голос без выражения информирует, что мой счет уменьшился на пятьдесят два цента... Блин, две минуты трепались! А толку в итоге... Да и какой мог быть итог?

Узкой Большой Бронной выхожу на Пушкинскую площадь. Впереди зеленовато-коричневый Пушкин задумчиво склонил голову, слева чем-то напоминающим коровий хлев пахнет главный в Москве "Макдоналдс", справа скамейки, где столько выпито...

Замедляю шаг, приглядываюсь к сидящим людям. Может, кого увижу литинститутского. Подойду, подсяду, если надо - схожу в мини-маркет за выпивкой. Пообщаемся.

Нет, никого. Вот уже и ямка метро. Ладно, в общагу.

Я почти не знаю Москву. Я никогда не мог предположить, что буду здесь так долго. По-настоящему не получается убедить себя в этом и до сих пор. Что я - в ней. И, лишь оказавшись перед Кремлем, пугаюсь, точно грубо разбуженный, вынутый из глубокого сна, и мысленно вскрикиваю: "Что? Где я? В Москве?"

Самая первая стычка с моей бывшей женой, а тогда еще даже почти и не невестой произошла как раз из-за Москвы. Мы искали Дворец бракосочетаний № 1 в районе Чистых прудов, и я, не помню, из-за чего именно, стал говорить, что не люблю этот город, что какой-то он как перемешанный огромной метлой улицы петляют, дома рядом из разных эпох, людей - только и следи, чтоб не сшибиться лоб в лоб. "То ли дело Питер". В Питере мне довелось пожить несколько месяцев перед армией.

Лиза тогда возмутилась, наговорила про Питер раз в десять больше, чем я про Москву, хотя сама, закончив школу, первым делом рванула туда... Вообще судьбы наши похожи, похожи до странности. Вот еще мне в Германии зависнуть на пару лет - и вообще не отличишь...

Мы родились в одном роддоме, за пять тысяч км от Москвы, в маленьком азиатско-сибирском городе Кызыле. Ее и мои родители были знакомы, а мы с ней наверняка встречались где-нибудь в Доме пионеров, в Парке культуры и отдыха или просто на улице... После десятого класса Лиза уехала в Ленинград, училась там в каком-то ПТУ, точнее, на годичных курсах как имеющая среднее образование. Потом перебралась в Москву и поступила в Литературный институт. Стала студенткой семинара поэта Ошанина. И я, получив аттестат, тоже подался в Ленинград (вообще почему-то многие из Сибири традиционно едут искать счастья именно туда); тоже учился на таких же курсах при строительном ПТУ, а затем загремел в армию... Лиза, закончив Литинститут, получила предложение работать в Кёльне и жила там года четыре, а я, дембельнувшись, вернулся в Кызыл, ставший столицей суверенной национальной республики, помог родителям переехать на более-менее русскую землю - в деревню на юге Красноярского края - и несколько лет выращивал и продавал вместе с ними овощи, садовую клубнику, кроликов разводил... В девяносто шестом отправил в Литинститут свои рассказики и получил приглашение приезжать на экзамены. Сдал с грехом пополам, стал учиться. Лиза же незадолго до этого вернулась из Германии и купила двухкомнатную квартиру возле Коломенского, где любил жить царь Алексей Михайлович... В марте девяносто седьмого в Москву приехал Лизин брат Денис, с которым мы когда-то в Кызыле лабали в одной панк-группе песни протеста. С тех пор Денис изменился, стал баптистом, но приятельские отношения у нас сохранились. Он нашел меня, пригласил в гости к своей сестре Лизе.

- Лиза? - помню, усмехнулся я. - Мало мне Лиз русских классиков...

Но на другой день побрился как следует, протер мокрой тряпочкой ботинки, поехал. И случилось то, что высокопарно называют любовью с первого взгляда. Даже не красота этой женщины меня поразила, а уверенность в том, что вот о такой я и мечтал. Нет, не мечтал, потому что не смел.

- Привет, коллега! - сказала она.

- А? - Я не понял и нахохлился.

- Вам Денис не сказал? - я тоже в Литературном училась. Закончила шесть лет назад.

Я не поверил:

- Да?

Она засмеялась:

- Раздевайтесь. Давайте чай будем пить с облепиховым вареньем. Денис привез.

У нее был сын лет двенадцати. Гордо носил майку с надписью "Exploited".

- Вот, - сказал Денис, - тоже панк растет. Вроде тебя.

В квартире творческий беспорядок. Повсюду разнокалиберные видеокассеты, какие-то разграфленные листы бумаги с рисунками, книги Герасимова, Эфроса, Эйзенштейна.

- Я теперь учусь на Высших режиссерских курсах, - говорила Лиза, ловя мой взгляд. - Хочу стать режиссером кино.

- У-у, - озираясь, кивал я в ответ, одичавший за неполный год общажной житухи, замученный пьянками и "хвостами" с зимней сессии, ошалевший от близости этой женщины; я почти ничего не соображал в тот момент, но уловил главное - и она чувствует что-то ко мне, любопытство по крайней мере...

Помню, очень медленно, через силу, я тащился обратно в общагу. Потом уговорил Кирилла купить три бутылки "Русской" владикавказского разлива, и мы с ним как следует надрались. Я рассказал, какую встретил женщину... На другой день не пошел в институт, а, переболев похмельем, позвонил ей:

- Лиза, здравствуйте. Это Роман. Можно приехать?

- Гм... Да, приезжай, конечно. Когда тебя ждать?

- Где-то так через час.

Теперь я так же договариваюсь о свиданиях с дочкой:

- Лиза, можно приехать? С Настей погуляем в Коломенском.

- Да, приезжай. Когда тебя ждать?

- Ну, где-то так через час.

И тогда мы пошли, конечно, в Коломенское. Падал поздний мартовский снег. Огромные хлопья. Они украшали черные волосы Лизы, как бантики. На ней была длинная белая шуба. Из искусственного, наверное, меха. На мне отцовское драповое пальто, о котором я месяца за два до этой прогулки написал в одном рассказике: "Мое пальто потеряло всякую форму и стало похоже на мешок с дырками". Но сейчас я казался себе элегантнейше одетым красавцем, богачом, ведь я шел рядом с такой женщиной. Почти моего роста (чуть-чуть пониже), стройная, но не тощая, с розовыми тугими щеками, губами, которые за счастье посчитал бы целовать любой; брови, так гордо изогнутые, от природы тонкие, глаза, какими можно любоваться всю жизнь. А волосы, ее густые, почти черные, даже на вид тяжелые, блестящие волосы, слегка вьющиеся! У меня тогда тоже были тяжелые, густые волосы и тоже слегка вились... Теперь я боюсь своего отражения в зеркале. В первую очередь из-за волос. Где чуб, который то и дело падал на глаза и во время писания его приходилось поддерживать левой рукой? Осталась непонятная жидкая прядка. Лоб стал широким, и на освободившихся участках торчат редкие бесцветные ниточки... А у Лизы волосы все такие же. Почему?

В последнее время, лежа с выпученными в темноту глазами на своей одноместной кровати и слушая однообразное тиканье батареечного китайского будильника, я иногда представляю, что она чем-нибудь тяжело заболела, стала некрасивой, что волосы у нее повылезли. И вот я прихожу и говорю: "Лиза, я тебя не брошу. Буду с тобой". И она плачет от счастья.

А тогда мы шли по Коломенскому заповеднику. Валил снег, и было холодно. Под ногами хрустело. Совсем не март.

- Что-то пальцы окоченели, - сказала она и сунула руку в изорванный карман моего пальто.

Там была моя рука, наши пальцы сплелись...

Мы присели на старинную пушку, слева внизу была Москва-река, а перед нами - знаменитая шатровая, чуть покривленная церковь. Я стал что-то рассказывать про Медный бунт, а она - про то, как женщин при царе Алексее Михайловиче закапывали живьем за измену законному мужу... Потом целовались.