На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский
— А ты как думаешь? Я ведь всю ночь глаз не сомкнула. Только теперь будто очнулась от этого наваждения. Что я наделала? Зачем приперлась, дура? Кто меня здесь ждет? Я его не знаю, он меня… Получу от ворот поворот… И поделом мне… Я же этого не переживу. Понимаешь? — она посмотрела на подругу такими глазами, что Насте стало не по себе. По лицу Зины катились слезы.
Настя тоже заплакала, всхлипнув громко, обняла подругу. Какое-то время они так и сидели рядом, обнявшись.
— Ну все, хватит нюниться!
Настя решительно встала. Она собрала посуду со стола, вытирая на ходу слезы. Умылась, промокнула лицо полотенцем, бросила его Зине.
— Приведи себя в порядок, — строго сказала она.
На почте их встретила молодая женщина-почтальонша. Она помешивала в небольшой кастрюльке с длинной ручкой растапливающийся сургуч. Кастрюлька была помещена в большую кастрюлю с кипящей водой. Сургуч плавился на водяной бане.
— Привет, Люба.
— Здравствуй, Настя, — женщина оторвала взгляд от своей работы, оглядев Настю и незнакомую ей женщину.
— Нам нужен ненец, который возит почту в тундру, — сказала Настя мягко.
— Какой? Их у нас трое.
— Старый такой… Мыртя его зовут вроде…
— А, Мыртя Уккувич? Так он скоро будет. Подождите.
— Как, ты сказала, его зовут? — спросила Зинаида.
— Мыртя его зовут. Мыртя Уккувич Хороля… — ответила Люба.
Пока Зинаида с Настей, примостившись на лавку в углу, ожидали, на почту зашли несколько человек: кто-то забрать пришедшие до востребования письма, кто-то — за посылкой, а кто-то наоборот — выслать посылку.
Люба принимала посылку от молодого парня, долго перевязывая ее шнуром, и на каждый узел намазывала сургуч, приминая полумягкую массу круглым штемпелем. Вошел седой мужчина в клетчатой рубашке с засученными по локоть рукавами. Все в нем: приземистая фигура, круглая седая голова, усы, спущенные острыми углами вниз, — говорило о том, что это ненец.
— Мыртя Уккувич, — услышали подруги, — а вас ожидают. — Люба показала рукой на скамью в углу.
— Здравствуйте, — вместе поздоровались подруги, поднявшись со скамьи.
— Здравствуйте, — мягко произнес Мыртя Уккувич. — Меня зовут Мыртя, не обязательно говорить по отчеству. Мы, ненцы, не любим зря тревожить предков.
— У нас к вам необычный вопрос, может, даже нам посоветоваться нужно… — начала Настя.
Зинаида стояла молча.
— Посоветоваться, — повторила она тихо и опустила глаза.
— Ну, раз посоветоваться, тогда прошу — в мой кабинет.
Они втроем прошли за стойку, протиснулись через узкий, заставленный посылками коридор. Мыртя открыл низкую дверь, и они вошли, пригнувшись, в небольшую каморку. Как оказалось, это была пристройка к основному зданию. Пристройку соорудил сам Мыртя по разрешению директора почты. Пока подруги рассаживались на самодельные табуретки, хозяин «кабинета» успел вкратце рассказать историю этого сооружения.
— На почте отдельный кабинет есть только у меня, — гордо произнес он. — Ну что, рассказывайте.
Мыртя посмотрел на подруг: то на одну, то на другую, будто решая про себя, какая же из них первой заговорит. Одну он, конечно же, знал.
— Я вас знаю, — обратился он к Насте, пытаясь как-то разрядить возникшую паузу. — Ваш муж Володя — капитан катера. Я с ним иногда почту вожу.
— Я вас тоже знаю, — ответила Настя, сразу осмелев. — Моя подруга Зина, — начала она, — приехала из Нижневартовска…
— Я сама расскажу, — Зинаида положила руку на плечо Насти.
Мыртя насторожился, вскинув брови, посмотрел в упор на Зинаиду.
— Что-то с Тэранго? — в голосе прозвучала тревога.
— Нет-нет, — Зина поспешила успокоить Мыртю, — с ним все в порядке. Я его не так давно видела.
— Где он сейчас? — не терпелось узнать о друге Мырте. — Что с моим другом?
— Я его видела в Ларьяке. А оттуда его Сансан должен отправить баржей в Нижневартовск. Сансан — это капитан плашкоута, он хороший человек, — пояснила Зинаида.
— Я получил от него только одно письмо. В то время он гостил у Галактиона. Писал, что по дороге ему встречаются только хорошие люди.
Он посмотрел на Зинаиду и тут же обнаружил множество черт хорошего человека: во-первых, она при знакомстве скромно опустила глаза, что понравилось Мырте с первого взгляда; во-вторых, ее синие, глубокие и спокойные глаза смотрели мягко. Ему еще показалось, когда он впервые их увидел, что они недавно плакали. В-третьих, ее учтивый голос, а еще — густые каштановые волосы, спускающиеся на плечи пологими волнами. И сарафан, и босоножки, и неброские сережки в ушах. Мыртя не очень любил, когда женщины одевают брюки: на его взгляд, они теряли природную женственность. И руки, лежащие на коленях, такие покорные и такие женственные.
Зинаида начала свой рассказ робко. Она поначалу не могла найти ту решимость, которая повела бы ее в этом рассказе ровно и уверенно.
Она чувствовала неловкость оттого, что сама привезла письмо, как бы опережая события; но не знала, как поступить, когда получила письмо из рук Тэранго. Она откровенно рассказала о том, что не сразу поверила в то, что Аули поручал Тэранго найти жену, и что ее это сначала обескуражило, и что она сначала даже обиделась на Тэранго.
Тут Мыртя оживился, сказав, что этот разговор состоялся при нем. Аули действительно, возможно, особо ни на что не надеясь, попросил Тэранго присмотреться к людям: может, среди тех, кто встретится ему по пути, найдется достойная женщина. И Тэранго принял такую просьбу, не возразив, как обычно он делал в других случаях.
— Тэранго — особый человек. Раз он не возразил Аули, значит, он что-то предвидел, чувствовал, — сказал в этом месте Мыртя.
— А почему этот Аули сам жены не может найти? — спросила Настя.
— Я и сам не знаю, но вот не может найти — и все, — развел руки Мыртя. — Нет, видимо, женщины, которая по сердцу… Уже несколько лет нет у него женщины, которая ставила бы ему чум…
— Оттого он и жену ищет, что чум ему некому ставить? — возмутилась Настя.
Зинаида промолчала.
— Строитель чума ему нужен, вот в чем дело? — продолжала ворчать Настя.
Зинаида молчала. Это отметил Мыртя, найдя еще одно достоинство в этой женщине.
— Нет, вы меня неправильно поняли, — он посмотрел на Настю и на Зинаиду, — у Аули есть мама и сестра, потерявшая мужа. Они ставят его чум, смотрят за детьми. Но каждому ненцу приятно, когда ставит чум его жена. Женщине тоже приятно ставить чум мужу, своей семье. Мама Аули уже старая; и хоть ее глаза уже не видят края шитья и ее наперсток стал дырявым, она еще ловко ставит чум. Но когда ставит чум любимая жена любимому мужу — это совсем другое, это
