Александр Вельтман - Повести и рассказы

Притащив груду рухляди, Борис, кряхтя, сложил ее перед стариком и, казалось, начал приподнимать по очереди слежавшиеся дружно тени нескольких поколений огромного некогда семейства. Память о далеком прошедшем ожила перед двумя стариками, но барин думал о своем.

– Тут должна быть курточка Кононушки! – сказал он.

– Где ж тут курточка? – отвечал Борис, перебирая и рассматривая мужские и женские платья прошедшего столетия. – Это не курточка!

– Покажи-ко: какая ж это курточка, это камзол дедушкин…

– Эка, – проговорил Борис со вздохом, – носить бы да еще носить!., бархат-то! а?.. Это робронт!.. Кажись, покойницы матушки… Дай бог ей царство небесное.

– Покажи-ко. Какая ж это курточка?..

– Какая ж курточка, кто говорит… кафтан-то ваш… а? шитье-то какое!.. Кажись, Пелагея-то Васильевна своими руками вышивала., материал-то! Не то, что теперь!..

– Не матерчатая, а суконная, я тебе говорю!..

– Суконная? Так бы вы и сказали… Какая ж суконная?..

Вот суконный-то ваш мундир весь моль съела…

– Как моль съела? Покажи-ко.

– Словно решето.

– И Кононуяшину курточку-то моль съела?..

– А бог ее знает: вот ведь тут ее, нету… Разве в другом сундуке.

После долгих поисков курточка была найдена. Старик обрадовался, призвал Сашеньку и велел ей надеть, а на шейку повязать платочек.

– Для чего же это, дедушка? – спросила она.

– Для чего! Ты у меня будешь амазонка… Посмотрись-ко в зеркало… хорошо? Ты у меня будешь амазонка…

– Да что ж это, для чего ж это, сударь, нарядили так барышню-то?

– А для того, что я так хочу. Ты, дура, не знаешь ничего, так и молчи. Немножко широка… сошьем новенькую, поуже, к празднику… так и ходи. Ты у меня будешь амазонка, в амазонском платье.

– Вы говорили, дедушка, что в амазонском платье верхом ездят… Помните, проехали верхом какие-то дамы?.. Вы будете меня учить верхом ездить?

– Верхом!.. Видишь ты какая!., погоди… вот подрастешь, лет через десяток… а теперь и так хорошо… и под окошко сядешь… не простудишься… а то грудь и шея открытые… не годится…

Распорядившись таким образом, старик успокоился, рад выдумке. Сядет подле окна, посадит подле себя внучку и насмехается в душе над проходящею молодежью.

– Да, смотрите, смотрите!.. Каков у меня внучек? Хорош мальчик? а?.. Что ж не смотрите? Это, верно, не девочка? Такой же небось юбоншик, как вы?.. Да! как же, так и есть!.. Нет! милости просим мимо двора щей хлебать!..

Заколдованная дедушкой от всех глаз, Которые ищут предметов любви, долго Сашенька была еще беспечным ребенком, которого занимали сказки няни, птички, цветы и даже порхающая бабочка в садике. Но вдруг что-то стало грустно ей на сердце, чего-то ей как будто недостает, время от утра до вечера что-то тянется Слишком долго: сидеть с дедушкой скучно, рассказы няни надоели, все бы сидела одна у окошечка да смотрела на улицу – нет ли там чего-нибудь повеселее?

– Нянюшка, отчего это мне все скучно? – говорит она няне.

– Отчего же тебе скучно, барышня? – отвечает ей няня.

– Сама не знаю.

– Оттого, верно, тебе скучно, что подружки нет у тебя.

– Подружки? – проговорила Сашенька призадумавшись. – Где ж взять ее, няня?

– А где ж взять? Откуда накличешь?

«Накликать», – подумала Сашенька, когда няня вышла, и она стала накликать заунывным голосом под напев сказки про Аленушку:

Подруженька, голубушка,Душа моя, поди ко мне;Тоска-печаль томят меня.

Вдруг показалось ей, что голос ее как будто отзывается где то. Она прислушалась: точно, кто-то напевает в соседском дому.

Сашенька приотворила боковое окно, взглянула, вспыхнула, сердце так и заколотило.

– Ах, какая хорошенькая! – проговорила сама себе Сашенька. – Вот бы мне подружка!

И долго-долго смотрела она стыдливо сквозь приотворенное окно на Порфирия, который также разгорелся, устремив на нее взоры, и думал: «Ах, какой славный мальчик! вот бы нам вместе играть!»

«Я поклонюсь ей», – подумала Сашенька, но вошла няня, и, как будто боясь открыть ей свою находку подружки, захлопнула окно.

На дворе стало смеркаться, а няня сидит себе да вяжет чулок.

Так и вечер прошел. Легли спать; а Савденьке не спится, ждет не дождется утра.

Настало утро. Надо умыться, богу помолиться, идти к дедушке поздороваться, пить с ним чай, слушать его рассказы, а на душе тоска смертная.

– Не хочется, дедушка, чаю.

– Куда же ты? Сиди.

Ах, горе какое! – Сашенька с места, а дедушка опять:

– Куда ж ты?

– Сейчас приду, дедушка.

Сашенька наверх, в свою комнату, а там няня вяжет чулок.

Так и прошло время до обеда; а тут обед. А дедушка кушает медленно, а после обеда, покуда заснет – сиди, не ходи.

Господи! Что это за мука!

Но вот дедушка уснул. Няня вышла посидеть со старым Борисом за ворота. Сашенька одна; приотворила тихонько окно, тихонько запела: «Подруженька, голубушка», но никто не отзовется, в соседском доме окно закрыто.

Ах, какое горе!

Прошел еще день. Сидит грустная Сашенька подле няни, призадумавшись. Вдруг послышался напев ее песни, сердце так и екнуло.

– Ну, уж хорошо как-то там курныкает, нечего сказать! – проговорила няня.

– Нянюшка, пить хочется.

– Ну что ж, испей, сударыня.

– Мне не хочется квасу, мне хочется воды.

– Э-эх, ведь вниз идти надо!

– Пожалуйста!

– Ну, ну, ладно.

Няня вышла – а Сашенька к окну. Приотворила – глядь, ей поклонились.

– Здравствуйте! – сказал Порфирий.

– Здравствуйте! – произнесла и Сашенька.

Они посмотрели друг на друга умильно и не знали, что еще сказать друг другу.

– Приходите к нам, – сказал наконец Порфирий.

– Нет, вы приходите к нам; меня не пускают из дому, – отвечала тихо Сашенька.

– Экие какие!

Этим разговор и кончился; послышались шаги няни, Сашенька захлопнула окно.

На следующий день Порфирий целое утро курныкал песенку под окном. Сашенька все слышала, с болью сжималось у ней сердце от нетерпения, покуда дрожащая рука ее не. отворила снова окна с боязнью.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

– Послушайте… выходите в садик!

– В садик? Ну, хорошо.

– Поскорей.

– Ну, хорошо.

Порфирий притворил окно. Сашенька также и побежала в садик.

– Здравствуйте, сударыня-барышня, – сказал ей Борис, беседовавший с няней на крыльце.

– Здравствуй, Борис, – отвечала ему Сашенька.

– Куда вы, барышня? – спросила ее няня.

– В садик.

– Посмотрите-ка, сударыня-барышня, какую я вам дерновую скамеечку сделал под липой-то, извольте-ка посмотреть.

И Борис потащился следом за Сашенькой.

Ах, какая досада!

– Вот, видите ли, барышня… Извольте-ка присесть.

– Спасибо тебе.

– Кому ж и угождать мне, как не вам, барышня: вы у нас такое нещечко… Дай вам господи доброго здравия да женишка хорошенького.

– Ах, полно, Борис, – проговорила Сашенька, покраснев, – ступай себе.

– Ничего, сударыня-барышня, что тут стыднова…

В соседском садике послышалось курныканье Порфирия.

«Ах, какой этот несносный Борис», – подумала Сашенька.

– Ничего, сударыня-барышня… да и красавицы-то такой не сыщем… и дедушка-то не нарадуется на вас… Скупенек немножко, бог с ним. Вас бы не так надо было водить… в золоте бы водить, барышня, да не все дома держать… чтоб женишки…

– Ступай, Борис, оставь меня.

– Экие вы какие! Я ведь к слову сказал… Вот, сударыня-барышня, попросите-ка у дедушки на сапоги мне… Извольте посмотреть, совсем развалились.

– Хорошо, хорошо, я попрошу.

– Извольте посмотреть: пальцы вылезли.

– Хорошо, хорошо, ступай.

– Да, вот оно: у солдата купил, три рубля заплатил… солдатские-то, говорят, крепче…

Сашенька от нетерпения и досады вскочила с дерновой скамьи и пошла прочь от Бориса.

– Что ж вы, барышня, не изволите сидеть? Дерн-то какой славный.

И Борис начал поглаживать скамью и обирать с дерна желтую и завядшую травку.

Между тем Сашенька прошла подле забора.

– Здравствуйте, – раздалось в скважинку за кустами малины.

– Здравствуйте, – тихо проговорила и Сашенька, остановясь и оглядываясь, не смотрит ли на нее Борис.

– Как я вас люблю, – сказал Порфирий.

– Ах, как и я вас люблю… Если бы мы были всегда вместе!

– Барышня, а барышня, где вы, сударыня? Чай кушать зовут, – крикнул Борис.

– О боже мой, какая скука, – проговорила Сашенька.

– Приходите после, – шепнул Порфирий.

– После? Хорошо.

И Сашенька побежала домой.

После чаю она двинулась было с места, но дедушка усадил ее подле себя перебирать старые письма.

– О господи, когда ж после? – проговорила Сашенька про себя, почти сквозь слезы.