Тот, кто не читал Сэлинджера: Новеллы - Марк Ильич Котлярский

— Что отворачиваться от той массы, которая не смогла преодолеть последствия детских травм-это убого и аморально. Извини, но твой Бог — извращенный садист, лишенный морали, вивисектор, который, — тут она буквально выделила каждый слог, — соз-на-тель-но пошел на это… А как же иначе?! Он же Бог, и во всем — его воля!

Он иронически хмыкнул:

— Да-да, воля как представление…

Не обращая внимания на его замечание, она продолжала, держа, как пифия, пафосную ноту:

— Бог создал монстра, вскормил его сырым мясом невинных детей, а теперь отворачивается от него. Ха-ха-ха…

Он не выдержал и стукнул кулаком по столу:

— Какой обличительный пафос! Еще немного, и ты посадишь Бога на скамью подсудимых…

— Я не верю в этого Бога. Я верю в людей — в тех единичных людей, которые преодолели вышеупомянутую детскую травму и отказались жить по волчьим законам. Махатма Ганди, Анастасия Цветаева, Анна Франк — три примера моих богов. И мне безумно, до слез, жаль тех, кто остался в джунглях — и тех, кто был съеден, и тех, кто ел. Потому что это-не их вина, это их беда, их слабость, их горе. Если Бог хотел их видеть такими — можно ли их упрекнуть за то, что они не смогли сопротивляться?! Ах да, ты говорил о ненависти. А может, эта ненависть — и есть Бог в душе, может, этот Бог — и есть Бог ненависти. «Око за око» — это ведь про него. «Если требовать око за око, то скоро все мы останемся слепыми», — сказал Махатма Ганди-это уже как-то не по-божески получается… Но мне так нравится больше.

— И Ганди, и ты вслед за ним повторяете невежественное толкование этого выражения. В правильном, талмудическом толковании «око за око» носит абстрактный характер и подразумевает всего лишь соответствующую меру юридического наказания. Не более того.

Она покачала головой:

— Пора твоему Творцу вернуть «входной билет»…

Он тотчас отозвался:

— «Есть билет на балет, на трамвай билета нет…».

— Зря ты на «входной билет» не отреагировал, а я всего-навсего пыталась присоседиться к Ивану Карамазову и Марине Цветаевой, которая спустя полвека откликнулась на карамазовское признание, — она процитировала саркастически знаменитые цветаевские строки — «Пора-пора-пора вернуть Творцу билет» — и подчеркнуто язвительно обратилась к своему визави: — Кстати, Цветаева, в отличие от сестры, оказалась из разряда «слабых», то есть тех, от которых Бог был должен отвернуться. Но я все равно предпочту ее в соседях иметь.

Он презрительно отмахнулся:

— У меня такое ощущение, что ты сейчас огласишь весь список своих предпочтений. Только не лей при этом крокодиловых слез!

Ее словно подкинула неведомая пружина, она вскочила из-за стола, выстрелив в него горящей тирадой:

— Послушай, это не мы, люди, проливаем крокодиловы слезы, глядя на окружающий «Бедлам Нелюдей», это Бог их проливает, глядя на дело рук своих! Что-то мысль закрадывается — а может, он-не садист?! Может, просто халтурщик, каких много?! Хотел, как лучше, а получилось — как всегда? Да-а-а, Господь, первый блин-комом, может, потренируешься, и в следующий раз будет лучше?!

Он заговорил в ответ спокойно, но на лице его играли железные желваки:

— Прости, но в рассуждениях о Боге ты напоминаешь мне заблудшую овечку, которая силится вывести свои нелепые рассуждения на некий понятийный уровень. Утверждать что-нибудь о Боге, то есть утверждать, что Он существует или что Он не существует, утверждать, что мы можем или не можем Его познать, утверждать, что Бог садист или вивисектор, — это и значит блуждать в кромешной темноте.

Она переспросила, опершись на спинку стула:

— В темноте? Если бы твой Бог существовал, он не вверг бы меня в ад одиночества, он не допустил бы того, что происходит сейчас, здесь, в этой комнате, где мы ведем этот постылый, тяжелый и никому не нужный разговор!

Она замерла на мгновение, вглядываясь в суровый рваный сумрак, распоротый разящим лезвием молнии.

Говорливо и раздраженно грянул гром, где-то совсем недалеко с оглушающей силой рассыпались его раскаты, скатываясь в тоненькое звучание испуганно задрожавшего оконного стекла.

Он повысил голос:

— Ты сама сотворила из себя жертву, сама, причем здесь Бог, который дал тебе право выбора? Дальше — темнота, дальше — тупик, из которого нет выхода, понимаешь, нет!

— Это ты в тупике! — возразила она. — А я…

На сей раз он резко перебил ее:

— Знаю, знаю, ты со своими соседями по разуму — Цветаевой, Ганди и Анной Франк. Я не знаю, почему ты назвала, не задумываясь, этих людей, но, по-моему, тебя выдало твое подсознание…

— Что ты имеешь в виду?! — удивилась она, нервно затеребив край вышитой скатерти.

Он немного помолчал и снова наставил на нее, как прицел, свой дергающийся от ненависти зрачок:

— Все трое умерли насильственной смертью. Цветаева совершила насилие над собой, вернув Богу свой билет. Анну Франк расстреляли нацисты-она вообще ничего не успела совершить в жизни, а Ганди убил террорист — того самого Ганди, который хотел повести мир к избавлению. Но за этим избавлением по Ганди на самом деле кроется куда более страшный мир, чем тот, что открывается на полустанке, когда возвращают билет Господу.

Яростно ответствовала она:

— Слова, слова, слова!

Словно в такт этому тройному повтору, зачастил дождь, стучал в окно, обливался крупными слезами.

— Да, ты права, — говорил он, — со словами у меня уже давно нелады… Не хочется повторять истрепанные, изношенные другими слова-а придумать новые не могу. И не нужно слов никаких, не нужно! Если сердцем ты ничего не почувствовала — то никакие слова и не помогут… Словами ведь можно прекрасно прикрыть полное отсутствие чувств, полное пустосердечие и безразличие, слова плутуют и плутают в потемках нашего подсознания, создавая очень часто искаженную картину реальности…

И снова ударил гром; на сей раз он был так близко, что, казалось, еще немного, и стекла выскочат из рам.

С очередным ударом она вдруг закричала, обращаясь к нему:

— Я возвращаю билет твоему Богу!

Он крикнул еще яростнее в ответ:

— А я не собираюсь его отдавать!

— Жаль, что я не киллер и не могу застрелить тебя! — она буквально кинулась к окну, будто желая впитать в себя всю силу разбушевавшейся стихии.

Он саркастически усмехнулся и встал напротив нее:

— Жаль, что я не пират и не могу вздернуть тебя на рее! Хотя ты могла бы с удовольствием повеситься и сама и прямо сейчас! Дура!

— Мразь! — крикнула она. И застыла, как соляной столб, потому что в этот момент вне себя от ярости он вытащил из брюк пистолет и несколько раз, не целясь, выстрелил