Между Бродвеем и Пятой авеню - Ирина Николаевна Полянская

конвертом. Мама, держась рукой за перила — уже необходима эта неодушевленная поддержка, — уже не сбегает, а сходит на площадку второго этажа к почтовым ящикам, где Вера дожидается ее с письмом под мышкой — лицо мамы Марины в эту минуту для нее маленькая награда за эту адскую работу, которую она уже второй год собирается бросить, но не бросает, потому что и в этом году не прошла по конкурсу в пединститут. И мама понимает маленькую Верину слабость, она распечатывает письмо тут же, пока Вера рассовывает по ящикам письма и газеты, и бормочет: «Ну, слава Богу, слава Богу», пробегая глазами Таины каракули.

— Все в порядке? — спрашивает Вера.

— Слава Богу, — отвечает мама. — Спасибо, Веруша. А то если долго нет письма, душа не на месте.

— Ну что вы, дочка вам пишет аккуратно, не то что другие дети, — говорит комплимент Вера. — Уж у нас на почте заметили, хорошая у вас дочь.

Этот разговор слово в слово происходит между ними раз в неделю, и мама знает, что ей Вера скажет, и Вера знает, что мама Марина ответит, но все равно приятно так поговорить.

— Неделю назад посылку прислала, — напоминает мама.

— Вот видите.

— Да, на новогодние праздники Снегурочкой в Доме офицеров подрабатывала, вот и прислала нам подарки, чудачка.

— Хорошая у вас дочка, — снова говорит Вера.

— Спасибо, Веруша, — снова отвечает мама, и они, довольные друг другом, расходятся.

«Чужая радость, — догадывается Вера, — тоже может быть немного твоей».

«Славная девушка Вера, — думает мама, — не каждому дано радоваться чужой радости, славная девушка, дай ей Бог жениха хорошего».

Мама подымается к себе, надевает очки и начинает по-настоящему разбирать Таину китайскую грамоту, иероглифы, письмена, которые только ей одной и дано расшифровывать, потому что в этом участвует сердце, а так никому не под силу разобрать Таины крючки и палочки и ее саму. Мама пытается разобрать, где тут правда, а где не совсем, ибо Тая — Лука-утешитель, она не прочь прилгнуть, лишь бы все были спокойны. Тая пишет, что в Москве началась робкая, еле дышащая еще весна, в переходах стали продавать мимозу. Еще месяц-другой, сообщает Тая, и заработают автоматы с газировкой. Тая просит прислать ей томик Ларисы Рейснер, он, кажется, в шкафу за собранием сочинений Золя, как раз за пятым-шестым томами и стоит. Дело в том, что она сейчас «работает отрывок» — так они выражаются в училище — из «Оптимистической трагедии». «Нашлась комиссарша», — с жалостью думает мама. Тень сомнения скользит по ее лицу — она никак не может поверить, что Тая относится к этому своему делу серьезно. Ей самой представляется профессия актера слишком странной, зыбкой, ненадежной, вовсе не для Таи, хотя она верит: а вдруг Таю кто-нибудь заметит, например, Сергей Герасимов, он любит открывать новые таланты. Мама очень верит в прекрасное «однажды», с которого начинаются творческие биографии многих великих людей, — однажды их кто-то встретил, обратил внимание, однажды пригляделся и ахнул. «Сходи на урок во ВГИК к Сергею Герасимову, — настойчиво советует мама в письмах к дочери, — ради интереса. Ради меня». Все бесполезно. Тая на такие предложения просто не отвечает. Она отвечает, что в Москве начинается весна, о чем маме и без нее известно, поскольку телевизор, недавно отремонтированный Татаурщиковым, работает отменно и показывает в программе «Время» исправно развивающуюся в Москве весну. Вспомнив о Татаурщикове, мама кидает испуганный взгляд на часы и начинает быстро-быстро собираться. В этот момент дверь с грохотом отворяется: на пороге стоит Геля с мимозами, за ней ее Олег.

— Здрасте, здрасте, — говорит мама, — заходите, чего стоите. А я собираюсь в кино. Мои ученики пригласили меня на фильм «Чайковский».

Ни Геля, ни Олег не трогаются с места. Мама откладывает Гелину пудреницу, смотрит на них и вдруг, чувствуя слабость, садится на детский стульчик у зеркала.

— Что?

— Да! — звонко отвечает Геля. — Да, мама, — важно говорит она, — наконец этот день настал. Иди сними со стены портрет Александра Сергеевича кисти Кипренского и благослови нас.

— Поженились, — испуганным шепотом говорит мама.

— Как можно, Марина Захаровна, — отвечает Олег тоже с важностью. — Мы только еще заявление подали.

— В загс? — спрашивает мама, как бы не веря себе.

— А то куда же, — с торжеством говорит Геля. — Уф! Насилу его туда приволокла. Так трясся, когда шел, а когда заполнял бланки, то, знаешь, мама, у него аж зубы застучали от ужаса.

— Шутит она, — буркнул Олег, — это у нее шутки.

— Ну заходи, заходи, — командует Геля, — отдышись, бедненький, успокойся. Видишь, и вовсе не страшно. Мама, ты что — не рада?

В голове у мамы проносится мысль, что и всплакнуть-то некогда, ребята с билетами уже ждут ее у кинотеатра.

— Рада, рада, — говорит она. — Подойди, Олег, я тебя поцелую. Дай вам Бог счастья, дорогие мои. На какой день назначена регистрация?

— Как раз после выпускных экзаменов, очень удобно. Распишемся — и вместе двинем в Тмутаракань. Я быстро стану там главврачом, а ваша дочь моим заместителем, потому что, наверное, больше никаких эскулапов в этой глухомани не предвидится, разве что ветеринар.

— Да, мама, скорее всего так, — подтверждает Геля. — Подари нам к свадьбе две пары болотных сапог и телогреек: там, куда нас могут направить, скорее всего будет грязь непролазная и прочее. Зато свежий воздух.

— А что, свадьба будет? — застенчиво спрашивает мама у Олега.

Олег протестующе подымает руку:

— Только без машин. Приедут мои родители, посидим за скромным столом — и будет с нас.

— Да, мама, устраивает тебя такое дело?

— Что я, лишь бы вас все устраивало. Только это так неожиданно...

— Ничего неожиданного, уже сто лет собирались. Завтра пойдем кольца покупать.

Мама, что-то прикинув в уме, оживленно говорит:

— Вот и хорошо. Я дам вам денег.

— Нет уж, — отвечает Олег. — Кольца — моя печаль. Сам куплю.

«Вот так», — разводит руками Геля, уже командует, мол, и тут мама по-настоящему понимает, что дочь — молодая женщина, все девчоночье: подружки, перешептывания, гадания у зеркала — все это уже в прошлом. Невеста, жена. Всхлипнув, мама обнимает Гелю.

— Ну ладно, ладно, — бормочет Геля.

— Ладно, ладно,