Останься со мной - Айобами Адебайо
Через две недели после этого умер ее отец. На похоронах я опешил, увидев, что ее мачехи нарочито встали отдельно от нее, чтобы она стояла у могилы одна, без родственников. Они все перешли на противоположную сторону могилы, и мы с Йеджиде остались вдвоем, как изгои. Я толкнул ее под локоть и спросил, не надо ли пойти за ними и встать рядом, но она улыбнулась и ответила, что они ушли из-за нее и, если мы встанем рядом, они опять уйдут и встанут от нее подальше.
Раньше Йеджиде уже говорила, что мачехи всегда ее травили, но до похорон я никогда всерьез не задумывался, каково ей было расти в семье, где только отец был на ее стороне. Отец, человек, который многократно твердил, что любовь всей его жизни осталась бы жива, если бы голова Йеджиде оказалась меньше и мать смогла вытолкнуть ее и не потерять столько крови. Слезы, которые я чуть не пролил на похоронах, были вызваны не тоской по отцу Йеджиде: я видел его лишь один раз в жизни. Это были слезы сочувствия к одинокой маленькой девочке, которая выросла и теперь, держа меня за руку, бросала горсть песка на гроб отца.
Я знал, что Дотун согласится заняться сексом с моей женой, еще до того, как пришел к нему с этим предложением. Я готовился заранее и полагал, что, когда все случится, у меня не останется эмоций, кроме жалости к Йеджиде. В присутствии брата та пыталась играть роль хорошей снохи, но я знал, что она презирает его и считает его жену несчастной женщиной. Однажды она сказала, что ей не верится, что мы братья. Она не объяснила, что имела в виду, но я и так все понял. Она считала меня Джекилом, а Дотуна — Хайдом. Мне казалось, я буду жалеть ее за вину, которую ей теперь приходилось испытывать. Я-то думал, она сама не рада, что ей пришлось искать утешения в объятиях мужчины, которого она презирала. Я не предполагал, что ей понравятся прикосновения Дотуна. Но в ту субботу вместо того, чтобы испытывать жалость к жене, я плакал от унижения, гнева и безысходности. И Йеджиде была тут ни при чем. Мне было все равно, что она чувствовала в тот день. Ярость сдавила мое горло, как удав; слезы брызнули из глаз, и всякий раз, когда я делал вдох, грудь пронзала резкая боль.
Когда Дотун вышел из спальни, слезы высохли и осталась лишь удушающая ярость. На нем не было рубашки, на ключицах растаявшими льдинками блестели капли пота.
— Она в ванной, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Ты же вроде говорил, что поедешь в клуб. Брат мой, ты в порядке?
Я развернулся, сбежал вниз по лестнице и уехал, пока Йеджиде не догадалась, что я дома. Весь день я колесил по городу и вернулся почти в полночь.
Когда я вошел в спальню, Йеджиде еще не спала. Она подошла и обняла меня, и в тот момент мне впервые захотелось причинить ей боль, сделать так, чтобы она страдала. Дрожащими руками я коснулся ее волос. Я всегда считал, что не заслуживаю Йеджиде, и в тот день, открывая окна, чтобы впустить в спальню свежий воздух, я понял, что никогда не стану мужчиной, который ее достоин.
Следующим вечером Дотун опять поднялся к Йеджиде в спальню, как мы и планировали. Я поехал в спортклуб и попытался съесть острый рыбный суп. Когда я вернулся, Йеджиде лежала в кровати, свернувшись клубком, и бормотала что-то невнятное. Я снял рубашку и майку и обнял ее; она заплакала и стала говорить о той, ложной беременности, о том, как она ни капли не сомневалась, что носила ребенка. «Он толкался», — говорила она. Покрывая ее лицо поцелуями, я думал лишь о том, что сегодня Дотун спал с ней в этой постели, но все равно успокоил ее и сказал, что она обязательно забеременеет, просто нужно время.
Чтобы зачать Оламиду, понадобилось всего два дня. Согласно моему изначальному замыслу, детей должно было быть четверо: двое мальчиков и две девочки. Раз в два года Дотун должен был приезжать к нам на выходные, спать с моей женой и возвращаться в Лагос. Я всегда считал себя режиссером этого спектакля, думал, что только я решаю, когда им пора удаляться в спальню и делать детей. После Ротими я подумал, что жестоко приводить в этот мир еще одного ребенка, если ему, как Сесану, уготованы страдания. Сказал Дотуну, что сделка завершена. Я никак не мог предположить, что однажды вернусь домой и увижу, что он развлекается с моей женой без моего разрешения.
Когда я их застал, ярость, что сдавливала мне горло с той первой субботы, всколыхнулась и усилила хватку. Я взглянул на Йеджиде, и мне стало стыдно. В ее глазах, когда-то смотревших на меня так, будто я был для нее всем в этом мире, теперь читалось презрение. Она смотрела на меня как на насекомое, которое ей хотелось раздавить. Она даже не попыталась остановить Дотуна, просто отвернулась. Тогда я понял, что с той первой субботы мой брат занял в ее сердце место, о котором я даже не догадывался. А я-то думал, что мы лишь иногда будем меняться местами.
Я подождал, пока Дотун скатится с нее и увидит меня. Он соскочил с кровати. Я снял пиджак, не спеша сложил его и бросил на кровать. Под рукой не оказалось оружия — ни биты, ни острого ножа. Я подошел к Дотуну, вооруженный лишь бушующим гневом и сжатыми кулаками.
— Брат Акин, погоди… погоди, брат Акин… не впускай дьявола, эгбон ми… прошу, не будь… орудием дьявола… погоди! — вскрикнул Дотун, оборачиваясь простыней.
Я рассмеялся; смех вырывался наружу и царапал горло.
— Орудие дьявола? Я? Ах ты ублюдок. — Я ударил его по губам, носу и глазам. Кожа лопнула под костяшками, хрустнули кости, из носа хлынула кровь. Пульсация в голове усиливалась всякий раз, когда мой кулак врезался в его лицо. Он пятился и наконец споткнулся о простыню, которой обернулся. Упал, ударился головой о прикроватный столик Йеджиде и опрокинул ее лампу. Приземлился на спину; простыня соскользнула.
Я встал возле него на колени и начал бить. Я бил его по шее, груди, рукам, которые он выставил перед собой, пытаясь меня оттолкнуть. Мои руки покрылись кровью, его и моей. Кровь капала
